Читаем без скачивания КРУК - Анна Бердичевская

– Нет. Никогда.

Кузьма разглядывал подушку, лежащую на перине, она все еще хранила вмятину от головы Вольфа. Или не Вольфа?..

– Кто же здесь был?! – крикнул Кузьма, ткнув пальцем в подушку.

– Фольф – нет! Не был! – крикнула Соня.

– А кто был?! Кто про сосулю здесь сочинял, вот на этом самом месте?!

Они ссорились и орали, и орали, и снова орали друг на друга.

Пока не раздался стук в дверь.

Дверь не была плотно прикрыта, щель расширилась, и в нее заглянула Магда. Она держалась за сердце.

– Что ж вы так кричите, дети? – сказала она и протиснулась в спальню.

– Магда! Скажи ЕМУ! ФОЛЬФ ЗДЕСЬ НЕ БЫЛ! – Соня смотрела на Магду глазами, полными слез.

– Вольф?.. Был. Я же говорила вот этому Кузьме… Вольф приходил с поэтом, с Павлушей… Что у вас творится?.. Почему моя внучка – плачет?! – Магда смотрела на Кузьму с гневом и ужасом.

– Да я так и сказал, что Вольф – был!

– В чем же дело, Соня?.. Вольф тебе кактус принес, вон на окошке стоит…

Соня, подвывая, юркнула в альков и там затихла.

Магда тяжело опустилась на стул, тоже на тот самый, на котором накануне сидел Вольф, а только что – вот этот Кузьма.

«Никто. Ничего. Не знает», – совершенно спокойно и тупо повторял про себя Чанов. Наконец он встал и сказал:

– Магда, я бы еще раз чаю попил. Пойдемте на кухню.

И они пошли, причем Магда опиралась на руку Кузьмы.

Тут пришел из школы голодный и румяный пан Рышард, познакомился с Кузьмой и сообщил, что из времен года больше всего любит зиму, разумеется, в России. Поев, продемонстрировал свой карт без глушителя. Тем временем как-то неожиданно вплотную надвинулись сумерки, уже и не ранние, Кузьма пошел вытаскивать из алькова Соню, сам застрял в спальне, и только когда уж совсем придвинулась ночь и рында требовательно пробила трижды, он привел ее чего-нибудь поесть. Все собрались на кухне…

Вот тогда, в тепле и уюте, под светящимся над круглым столом абажуром сам собой возник в голове Кузьмы такой вопрос: оставаться ли ему здесь ночевать?..

Кузьма заглянул в глаза Магды и заметил какую-то невысказанную мысль. Рыська, отужинав, с независимым и сонным видом пошел к себе, а Магда встала и сообщила:

– Что-то мне нехорошо. Пойду. Спокойной ночи.

«Он что, здесь живет?» – возможно, подумала Магда.

«Я что, здесь живу?» – спросил себя Кузьма, не смог ответить и посмотрел на Соню. Она как будто отсутствовала, ковыряя вилкой длинную золотую шпротину, любимую свою еду.

И в эту смутную минуту у него в кармане зазвонил телефон. Звонила Янька. Голос у сестры был какой-то придушенный, и еще вода там, у нее, журчала.

– Привет, это я.

– Привет.

– Ты собираешься сегодня домой?

– Еще не знаю. А что?

– Лучше бы пришел.

– Да что случилось?..

– Мама что-то нашла в отцовском кабинете. Ну, в общем, у тебя…

– Что нашла?

– Не знаю. Только ясно, что на нее сильно подействовало. Я из ванной звоню. По-моему, маме плохо. Ты бы пришел…

– Ладно… Пока.

«Ну, вот я и не живу здесь, – подумал Кузьма, оглядывая большую и подробную кухню Магды. – Я живу дома». Он посмотрел на Соню и увидел ее взгляд. Такой, как перед прошлой ее гордой уходкой. Кузьма испугался, тут же стремительно обошел круглый стол и, совершенно легко и свободно опустившись перед Соней на пол, уткнулся лицом ей в колени.

– Я вернусь, – сказал он. – Завтра. Просто узнаю, что с мамой, и вернусь. – Он глянул ей в глаза, снова чего-то испугался и добавил: – Бога ради, никуда не исчезай.

И он ушел.

Перед уходом записал на листке со стихами Вольфа свои телефоны – домашний и мобильный. А в своем мобильном сохранил домашний телефон Сони. То есть он сделал все, как должно, так ему тогда показалось…

Но когда шел от Сони Розенблюм к себе домой, то все твердил одну берестяную грамотку из века тринадцатого, застрявшую в нем: «От Микиты к Анне. Пойди за меня – я тебя хощу, а ты меня».

Вернувшись домой на Ленинский проспект, Кузьма увидел, что мама и впрямь на взводе, но она ничего ему не сказала и не спросила ни о чем, а уж Янька и подавно молчала. Не принято у них было… Кузьма вошел в свою комнату – бывший папин кабинет – и внимательно все оглядел. Эсэсовский бункер был закрыт и покойно стоял под кроватью. «Розовощекий павлин» с надписью на титуле «На-все-гда!» спал под подушкой. Никаких подозрительных и новых для мамы предметов в комнате не было. Разве что книжка «Нелинейность времени» лежала на отцовском столе, голубея своей скучной тетрадной обложкой. Рядом с книжкой сверкала куда более занятная и волнующая вещь – небольшое стеклянное яйцо с впаянной в него двойной спиралью ДНК. Его подарил отцу на шестидесятилетие сам Кузьма. Он купил яйцо на Арбате, у конкурентов, и на отца оно произвело впечатление. «Из такого что-нибудь да вылупится! – сказал отец. – Небольшой динозаврик. Или зеленый пришелец. Или унитарная теория поля…» Подержал его в ладони, да на своем столе и оставил. Но мать тогда яйцо пропустила, внимания не обратила. Вряд ли заметила и сегодня. Стекляшка, игрушка…

Не буди спящего

Четырнадцатого октября в час пополуночи, так и не поняв, зачем пришел домой, Кузьма залез под свое верблюжье одеяло. Он не волновался и по Соне не тосковал. Он просто спал без задних ног сном убегавшегося щенка.

На следующий день выдал маме денег впрок, как бы неурочных, «с премии», оставил под плеером две тыщщи «на булавки» убежавшей учиться Яньке. И не спеша отправился к «Марко Поло», просто так, поболтать с тетей Марусей, заглянуть в каморку Марко и подразнить Поло. Оттуда было совсем недалеко до Крука, Чанов и туда пошел с той же целью – повидаться с Лизкой, услышать от нее о Давиде Луарсабовиче Дадашидзе, идет ли на поправку… Все это он постепенно проделал и часам к двум преспокойно соскучился по Соне. Как о чем-то окончательно ему принадлежащем. Он вышел из Крука и позвонил по мобильнику прямо из грязного, размокшего под холодным дождиком двора. Кузьма совсем еще не привык к беспроводной свободе общения, он, как недавно начали говорить, – балдел. Балдел от мобилы… У Сони никто не ответил.

«Спит твоя Соня, как ты сам спал сегодня, без задних ног», – сказал он себе. И стало ему горячо и томно. Однако при этом очень уж как-то спокойно, самоуверенно до наглости. Он оглянулся по сторонам. И вдруг понял, что идти-то – некуда. И даже думать – куда пойти – неохота. И он пошел в сторону Сретенки, очень неспешно, чтобы дать Соне еще поспать.

«Не буди спящего, – вспомнил он. И еще: – Не буди лиха… На самом деле это ведь не про собаку, не про полицейского и не про выхухоль сказано[23], – Кузьма продолжал лениво думать на заданную тему. – Кажется, японцы придумали не будить спящего. Или древние китайцы догадались шесть тысяч лет тому… Что-то они про это знали… А вот мама в детстве меня по утрам расталкивала… Будила… Это ведь для будущего. И новорожденных иногда будят, даже по попе шлепают. Чтоб жизнь не проспали… Интересно, меня будили, когда я родился?.. Все равно я кемарю пожизненно. Но своих детей… наших с Соней детей – я буду будить, тормошить, в глазки заглядывать и расспрашивать – что во сне видели…»

С такими вот рассуждениями, скорее даже сновидениями, Кузьма дошел до дома на Сретенке. Вернее – до известной решетчатой дверцы, запертой на замок с неизвестным кодом. «Придется разбудить», – подумал Кузьма и набрал номер в мобильнике.

Он стоял и слушал длинные гудки. Потом снова набрал и снова слушал, простоял за этим занятием полчаса и медленно пошел обратно в Крук.

В подвале он застал Павла и просидел с ним долго. Павел говорил без умолку о неизвестных Кузьме людях, больше всего про Чечена, у которого в детстве была контузия, и еще он, как и пообещал намедни, читал Чанову вслух стихи, свои и чужие, хорошие и очень хорошие, но и… никакие. Чанов его не перебивал. Да вдруг сам неожиданно прочел стихотворение Вольфа – про тальяночку и смысл жизни. Паша удивился, как это он этих стихов не знает…

– Я и сам не знал, что знаю, – объяснил Чанов. – Вчера только прочел. Это последнее из трех новых, которые Вольф здесь, в Москве написал… у Сони Розенблюм…

– А-а, это он, наверно, когда пропал в ихней квартирище, – догадался Паша. – Там всякий сгинуть – может…

Потом они некоторое время сидели практически молча. Просто ждали своих. Ни Блюхер, ни Соня не появились. Раненый Дада тем более появиться не мог.

Выйдя из Крука уже в сумерках, Кузьма снова позвонил Соне домой. Никто не подошел, не взял трубку. Тогда впервые, возможно именно из-за сумерек, Чанова охватила тревога. Не то чтоб он разволновался за Соню, нет. Его, скорее, задело то, что Соня могла без него обходиться. А ведь он без нее, оказывается, – нет, не мог. Он стал думать: какое событие могло его настолько отвлечь от Сони, что он бы о ней позабыл? И тут же вспомнил: «Ну как же, ведь я же ушел вчера от нее, как только позвонила Янька, как только сказала, что с мамой что-то случилось… не разбери-пойми что… Я ведь тогда просто рванул наутек!» И Кузьма стал перебирать, какое «не разбери-пойми» случилось у Сони. Может, с Рыськой, может, его карт взорвался?.. Нет, вряд ли бы пан Рышард на ночь глядя стал возиться со своей машинкой, да хоть с чем не стал бы возиться, он носом клевал, когда ужинали. Рыська все-таки почти каждое утро в школу ходит… И Соня ничего, кроме как поспать, в тот вечер не хотела… Значит – Магда? И он вспомнил ее тревожные глаза и как она сказала: «Что-то мне нехорошо». Может, это была не фигура речи, может, ей правда было нехорошо…