ГЛАВА 15
Ультиматум Дженни
Эти дни должны были стать счастливейшими в нашей жизни, и во многом они стали таковыми. У нас было два сына, которые родились с разницей в семнадцать месяцев: один новорожденный и второй, который уже начинал ходить. Они подарили нам глубочайшую радость. Тем не менее депрессия, одолевшая Дженни во время долгого лежания в кровати, никуда не исчезла. Несколько недель она находилась в прекрасном расположении духа, с легкостью справляясь с новой ситуацией, ведь теперь она несла ответственность за две жизни, полностью зависевшие от нее. Но временами она без повода становилась угрюмой и подавленной, словно погружалась в туман грусти, который не исчезал дни напролет. Мы оба измучились от недосыпания. Патрик все еще будил нас по крайней мере один раз за ночь, а Конор часто плакал, чтобы его укачали или покормили. Редко нам удавалось урвать себе больше двух часов сна кряду. Бывали ночи, когда мы становились похожи на зомби и бесшумно ходили по дому со стеклянными глазами, не замечая друг друга: Дженни к одному ребенку, я к другому. Мы вставали в полночь, и в два, и в полчетвертого, и еще раз в пять. А потом всходило солнце, возвещавшее о начале нового дня, который приносил новые надежды и усталость до боли в суставах, и все повторялось сначала. Из конца коридора доносился сладкий, радостный голос проснувшегося Патрика: «Мямя! Пяпя! Витилятлл!» – и как бы мы ни старались повернуть время вспять, мы знали, что сон, отведенный на эту ночь, был уже позади. Я начал варить более крепкий кофе и появляться на работе в мятых рубашках и с пятнами от детской отрыжки на галстуках. Однажды утром в кабинете я поймал на себе взгляд одной симпатичной молодой сотрудницы. Она пристально смотрела на меня. Польщенный, я ей улыбнулся. Эй, я сейчас, положим, уже дважды отец, а женщины все еще обращают на меня внимание. Но тут она подошла и спросила: «Вы в курсе, что у вас на голове детская наклейка?»
Еще больше хаоса, чем отсутствие сна, в нашу жизнь вносило постоянное беспокойство за новорожденного. Вес Конора был недостаточным для его возраста, и ребенок плохо переваривал пищу. Единственным предметом, занимавшим все мысли Дженни, стало его крепкое здоровье, но он, казалось, имел не меньшую решимость сокрушить материнские надежды. Она предлагала ему грудь, и он с жадностью сосал молоко. Но потом одним глубоким выдохом Конор срыгивал все, что съел. Дженни снова брала его на руки, и он опять жадно сосал, а потом освобождал желудок. Снова и снова программа повторялась по тому же сценарию, доводя Дженни до исступления.
Врачи поставили диагноз «рефлюкс» и направили к специалисту, который дал нашему ребенку успокоительное и протолкнул ему в горлышко зонд, чтобы сделать гастроскопию. В конце концов Конор справился с недомоганием и набрал нужный вес, но долгих четыре месяца мы были поглощены беспокойством за него. Дженни от страха, стресса и разочарования, усугубленных отсутствием сна, просто сходила с ума. Она практически все время держала Конора на руках и беспомощно смотрела, как он срыгивал молоко. «Я чувствую себя ненужной, – говорила она. – Ведь матери всегда должны быть в состоянии дать своим детям все необходимое». Она была как натянутая струна, и малейшее нарушение порядка – оставленная открытой дверца серванта или крошки на столе – могли послужить искрой, за которой следовал взрыв.
Хорошо еще, что Дженни никогда не переносила своего беспокойства на Патрика. Она кормила обоих своих детей с почти навязчивой заботой и терпением. Она отдавала им каждую частичку себя. Плохо было то, что она направляла свое разочарование и гнев на меня и в еще большей степени на Марли. Она потеряла с ним всякое терпение. Он стал для нее козлом отпущения и все делал не так. Каждый его проступок, а таковых было много, подталкивал Дженни еще на один шаг ближе к истерике. Не сознавая, что происходит, Марли продолжал гнуть свою линию с присущей ему комичностью, постоянными оплошностями и безграничным энтузиазмом. Я купил цветочный кустик и посадил его в саду, чтобы отметить рождение Конора. Марли вырвал его с корнями в тот же день и сжевал. Когда я, наконец-то, нашел время для замены разбитой двери, Марли, к этому времени привыкший выходить через образовавшееся отверстие, тут же разбил ее снова. Однажды он исчез, а когда вернулся, в его зубах мотались женские трусики. Я даже не стал ломать голову над вопросом, откуда он их принес.
Несмотря на действие прописанных доктором успокоительных, которые Дженни давала ему все чаще – больше для своего же блага, боязнь гроз становилась сильнее и сильнее с каждым днем. Теперь даже легкий дождик обращал Марли в паническое бегство. Если мы были дома, он просто приклеивался к нам, нервно слюнявя нашу одежду. Если нас не было, он искал укрытия своими привычными методами: делая подкопы под двери, срывая штукатурку и линолеум. Чем больше я чинил, тем больше он ломал. Я не мог угнаться за ним. Это должно было доводить меня до бешенства, но я знал, что Дженни злится на нас обоих в равной степени. Поэтому я начал маскировать его деятельность. Если я находил изжеванные туфлю, книгу или подушку, я прятал улики, прежде чем она их находила. Когда Марли врывался в наш маленький дом, как слон в посудную лавку, я следовал за ним, расправляя ковры на полу, поправляя журнальные столики и вытирая слюну, которую он разбрызгивал по стенам. Прежде чем Дженни успевала что-то заметить, я хватал пылесос и убирал щепки в гараже, где он снова пытался выломать дверь. Я не ложился до глубокой ночи, латая дыры и отчищая грязь, чтобы к тому времени, как утром проснется Дженни, малейшее повреждение было исправлено. «Ради бога, Марли, ты что, смерти себе хочешь? – спросил я его как-то ночью, когда он стоял рядом, виляя хвостом и облизывая мое ухо, пока я пытался скрыть очередное разрушение. – Завязывай с этим делом».
И вот однажды вечером произошел открытый конфликт. Я открыл входную дверь и увидел, что Дженни бьет Марли кулаками. Она истошно рыдала и молотила его изо всех сил, как будто бухала по живой литавре, равномерно по всей поверхности.
– Почему? Ну почему ты все это делаешь? – орала она. – Ну почему ты все ломаешь?
В этот момент я увидел, в чем провинился Марли. Диванная подушка была разорвана, а вся набивка вывалилась наружу. Марли стоял, опустив голову и расставив ноги, словно пережидая ураган. Он не старался улизнуть или увернуться от ударов; он стоял перед Дженни и сносил каждый удар без стонов и жалоб.
– Эй-эй-эй! – закричал я, хватая ее за запястья. – Ну же, остановись. Стоп. Стоп.
Она всхлипывала и тяжело дышала.
– Стоп, – повторил я.
Я встал между ней и Марли и заглянул Дженни в глаза. На меня будто смотрел незнакомец. Я не узнавал ее взгляда.
