18 лет. Я ничего не знаю, что могло случиться с вами в это время. Может быть, вы сделались теперь высокого росту, у вас явилась страшная сила в руках. Я же человек щедушный, худенькой и после разных минеральных вод сделался очень похожим на мумию или на старого немецкого профессора с спущенным чулком на ножке, высохшей как зубочистка <…> Но знаете ли что? В сторону пустяки и шутки. Когда я прочел ваше письмо и свернул его, я поникнул головою, и сердцем моим овладело меланхолическое чувство. Я вспомнил мои прежние, мои прекрасные года, мою юность, мою невозвратимую юность и, мне стыдно признаться, я чуть не заплакал. Это было время свежести молодых сил и порыва чистого, как звук, произведенный верным смычком. Это были лета поэзии, в это время я любил немцев, не зная их, или может быть я смешивал немецкую ученость, немецкую философию и литературу с немцами. Как бы то ни было, но немецкая поэзия далеко уносила меня тогда в даль, и мне нравилось тогда ее совершенное отдаление от жизни и существенности. И я гораздо презрительней глядел тогда на все обыкновенное и повседневное. Доныне я люблю тех немцев, которых создало тогда воображение мое. Но оставим это. Я не люблю, мне тяжело будить ржавеющие струны во глубине моего сердца. Скажу вам только, что тяжело очутиться стариком в лета еще принадлежащие юности. Ужасно найти в себе пепел вместо пламени.
Леандер Русс. Вид на Вену с Бельведера. 1841
Вена в заграничных путешествиях русских писателей и поэтов, как уже говорилось, была почти обязательным пунктом – именно через этот город пролегала одна из двух дорог «в Европы». Ничего удивительного, что в Вене Н. В. Гоголь редактировал свою «Шинель», Д. И. Фонвизин переводил на немецкий комедию «Недоросль», а И. С. Тургенев работал над «Дворянским гнездом».
При этом кто-то из русских писателей восхищался венской архитектурой и размахом, а кто-то – беспощадно критиковал.
Карл Кауфманн. Мост в Вене. 1878
Денис Иванович Фонвизин (1745–1792) приезжал в 1786 году в Вену лечиться от депрессии после того, как разгневал своим сатирическим творчеством императрицу. В результате лечебных ванн и вкусной еды писатель раздался, но и мучившие его панические мысли о смерти немного отступили. А еще он страдал параличом, а из Вены писал сестре, что «стал толще», но зато «руке, ноге и языку гораздо лучше». В целом же в венских письмах писатель постоянно повторял одно и то же: «С нетерпением ожидаю весны, чтобы уехать из Вены, где мне очень надоело и где очень скучно!»
Александр Иванович Куприн (1870–1938) в цикле очерков «Лазурные берега» написал о Вене так:
Мы были в Вене рано утром, что-то около шести-семи часов. Поезд наш очень долго двигали вперед верст на пять и обратно, между улицами, по обеим сторонам которых возвышаются огромные, казарменного типа, четырех– и пятиэтажные дома. Тут я заметил одну рассмешившую меня подробность: все окна домов были раскрыты настежь, и в каждом доме, почти на каждом окне, были навалены грудами матрасы, одеяла, простыни и подушки. И почти из каждого окна выглядывала миловидная девушка в кокетливом переднике и с таким маленьким чепчиком на голове, который не был бы впору даже среднего размера кукле.
Несомненно, проветривать по утрам белье – вещь разумная и гигиеничная, но мне стало смешно от мысли, что я вдруг попал на какую-то международную распродажу постельного белья и разных интимных принадлежностей мужского и дамского туалета.
Вена – очень красивый город, в котором есть три достоинства и один крупный недостаток. Хорош в ней кружевной собор Святого Стефана, прекрасны пильзенное пиво и заботливо оборудованные оранжереи в ботаническом саду. Но плохо то, что венцы беспощадно разрушают свою тысячелетнюю историческую Вену: скупают целыми участками старые улицы, милые, узенькие, с высокими старинными домами, в самый жаркий день прохладные, и вместо них строят дома в очень фальшивом стиле венского ренессанса.
Венцы все на одно лицо. Худощавые, стройные, на мускулистых ногах, и все они не ходят, а маршируют. И кажется, что любой из них готов с радостью надеть чиновничью одежду для того, чтобы хоть немножко походить на офицера. Хотя, между нами говоря, храбрость австрийского войска нам давно уже известна.
Бедекеры[9] говорят, что венки красивы. Я этого не заметил. Большие ноги и тяжелые юбки. А впрочем, может быть, я попал в Вену не в сезон.
Антон Павлович Чехов (1860–1904), оказавшись в Вене весной 1891 года, был очарован городом, и в письме семье он рассказывал:
Ах, как хороша Вена! Ее нельзя сравнить ни с одним из тех городов, какие я видел в своей жизни. Улицы широкие, изящно вымощенные, масса бульваров и скверов, дома все 6– и 7-этажные, а магазины – это не магазины, а сплошное головокружение, мечта! Одних галстухов в окнах миллиарды! Какие изумительные вещи из бронзы, фарфора, кожи! Церкви громадные, но они не давят своею громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев. Особенно хороши собор Святого Стефана и Votiv-Kirche. Это не постройки, а печенья к чаю. Великолепны парламент, дума, университет… все великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство. И здесь это искусство попадается не кусочками, как у нас, а тянется полосами в несколько верст. Много памятников. В каждом переулке непременно книжный магазин. Пролеток нет, а все новенькие, хорошенькие кареты в одну и чаще в две лошади. Лошади прекрасные. На козлах сидят франты в пиджаках и в цилиндрах, читают газеты. Вежливость и предупредительность. Обеды хорошие. Водки нет, а пьют пиво и недурное вино. Женщины красивы и изящны. Да вообще все чертовски изящно.
Посещали Вену и другие – Иван Алексеевич Бунин (1870–1953) заезжал сюда вместе с женой в 1910 году, Анастасия Ивановна Цветаева (1894–1993) писала о ней в своих «Воспоминаниях»:
В Вене мы остановились в гостинице – мама не могла ехать дальше. Лекарства не помогали. Надо было говорить с докторами. Притихшие под тучей внезапной маминой болезни, мы не до дна души, конечно, были подавлены, мир оставался, жизнь шла, жажда впивать и видеть была сильней. Широкие парадные улицы, витрины, непохожие на московские, коляски и упряжь коней, дома с цветами на каменных балконах – все было оглушающе ново.
На рубеже XIX–XX веков Вена стала отождествляться
