— Тебе не кажется, что они летают задом наперёд?
Наран расхохотался хриплым, тявкающим смехом. Влажный шелест в воздухе присутствовал, иногда небо на мгновение закрывала короткая тень, и что-то в ней на самом деле было неправильное для человеческого глаза. Но летающая задом наперёд летучая мышь? Что за ерунда!
Наран частично увидел, а большей частью почувствовал, как Урувай быстро-быстро закивал головой.
— Так и есть. Я тебе говорил, что когда я был совсем маленьким, из-за обострённых чувств меня хотели забрать в шаманский шатёр и учить там общаться с богами? И даже забрали. Но из-за того, что я на второй же день сел на бубен и порвал его, меня вернули в семью… Это какой-то мышиный ритуальный танец. Не знаю, что это за ритуал, но я точно чувствую, что здесь вершится какое-то чудодейство. Этих мышей сейчас не боятся даже ночные бабочки.
Наран вскочил, на ходу выпутываясь из одеял, и следом вскочил Урувай, так шустро, как будто не лежал, а сидел, поджав под себя ноги.
— Нужно развести костёр!
Не сговариваясь, бросились в разные стороны, толстяк принялся добывать из седельной сумки огниво, раскидывая вещи, словно лисица, торопящаяся добыть себе аппетитную солонину до того, как придёт всадник. Гребень для волос и тёплое одеяло полетели в разные стороны, нож и ножны бросились врассыпную.
Наран рвал руками и кое-где даже зубами, как голодный сайгак, целые пучки сушняка, и между ними вырос холмик сухого огня, из которого во все стороны торчали метёлки ковыля. Конечно, этого хватит ненадолго, но сейчас главное — развести хоть какой-нибудь огонь. Урувай дрожащими руками высек искру, и скоро они уже сгрудились вокруг новорожденного огонька, почти сомкнув плечи и закрывая его от непрошенного ветерка. Огонь непривычно резал глаз, и Наран, загораживаясь от него рукой, подумал, что наверное всё-таки шатёр был с синей вышивкой.
— Повезло нам, — сказал он, делая паузу после каждого слова, чтобы поменять воздух в лёгких. — Если бы начались дожди, мы бы сейчас добыли только дым.
— Вот теперь я снова монгол, — Урувай деловито осматривал себя. — Пусть и по-прежнему таксебешный… Представь на минуточку, всё время, когда я пытался заснуть, мне казалось, что моя шея всё растёт, и растёт, и растёт в длину… Ты не видишь на мне нигде шерсти?
— Только в носу…
Наран поёжился, почувствовав холод, и сел возле огня на корточки. Щурясь и терпя боль в глазу, он пытался выглядывать в темноте летучих мышей, но никого не увидел.
— Ты прав, — сказал он. — Мы забрались слишком глубоко. Опасно глубоко, чтобы рисковать не вернуться обратно. Сейчас, при свете, мне всё это кажется плохим сном, но на эти знаки нам нельзя закрывать глаза. Ложись, друг мой. Я подежурю, и послежу, чтобы костёр разгорелся как следует.
Следующим вечером они наткнулись на холм. Он зарос колючей ежевикой и усыпан плоскими каменьями, так что сначала Наран хотел назвать его холмом сбитых копыт, потому что въезжать на него верхом — очень плохая идея. Но в конце концов назвал его холмом лисьей пляски.
— Эти холмы — первые признаки того, что мы всё ближе к цели, — сказал он, а Урувай протяжно вздохнул. С плоской степью за семнадцать осознанных лет он смирился, но то, что в конце концов придётся куда-то подниматься, его совсем не устраивало.
— Может быть, до нас никто на этот холм не натыкался. Поэтому надо дать ему название.
Они привязали лошадей к большим валунам, и поднялись с сумками наверх, чтобы разбить лагерь. Урувай почувствовал себя наверху неожиданно хорошо, и даже подъём почти не вытянул из него сил. Зато Наран беспокойно оглядывался и пригибал голову, пытаясь хоть как-то скрыться за низкими кустами.
— Это потому, что ты — копытное. Они любят куда-то карабкаться. Наверное, думают, что там, наверху, можно легко достать языком луну. Думают, что раз она белая, значит и солёная, как морской песок. Я же люблю высокую траву и не люблю колючие кусты. Там можно оставить половину шкуры! А шкура у меня, знаешь ли, одна.
Расположились на самой вершине, на большой проплешине, где лежалая земля перемежалась с плоскими гольцами. Когда опустились сумерки и заполыхал костёр, а Урувай извлёк из сумки морин-хуур, Наран сказал тихо:
— Я решил, что, если дам ему полную волю над своим телом, рано или поздно я его поймаю. Поэтому играй долго и душевно, чтобы он успел полностью освоится и потерять бдительность. Пусть он будет танцевать, как умеет, а потом выдохнется и свалится без сил.
— Что ты будешь с ним делать, когда поймаешь? — так же шёпотом спросил Урувай.
— Посажу на верёвку. Он будет ловить за меня мышей, и только. Клянусь, я больше не дам ему влезать в моё тело, когда вздумается, и воровать мои воспоминания!
Морин-хуур в этот вечер пел до хрипоты, и даже степь притихла, чтобы послушать старинные сказания. Наран, кажется, весь, целиком превратился в лисий хвост. Он подпрыгивал почти до небес, изгибался, тряс руками, головой, и вместе с единственным усом и двумя косами мотались в разные стороны ниточки слюны. Белые пятки сверкали, как два маленьких щенка, гоняющиеся друг за другом по всей полянке.
Урувай смотрел на всё это во все глаза, и думал — откуда же в том тщедушном теле взялось столько энергии? Даже в натянутом луке её меньше… в горле уже давно клокотала кровь, пальцы оставляли кровавые пятнышки на струнах, но играть и петь он не прекращал. И даже когда его начали спрашивать, умудрялся отвечать и петь. Получалось что-то такое:
— Откуда этот шаман? Какого бога он славит? Я ни разу не видел таких шаманов. Почему он танцует не вокруг костра?
— Это-о не-е шама-а-ан. Это лис-с-с.
Ежевика зашелестела вновь, вой ветра, заплутавшего в её ветвях, складывался в слова:
— Как ты заставил зверя обернуться человеком?
— Это не я. Он сам. Он попросил у степи покровительства, и… ой! Кто это?
Музыка стихла, и Наран, взмахнув напоследок неуклюже руками, рухнул на землю. Некоторое время лежал, тихо подёргивая конечностями и безмятежно вздыхая, а потом руки, как два коршуна, вдруг бросились к горлу.
— Я его поймал! — ликующе, и немного придушено воскликнул Наран.
— Ты уверен, что он не опасен? — зашептали над самым ухом Урувая.
Толстяк заорал:
— Наран! Я боюсь оглянуться. За мной кто-то стоит.
Наран настолько растерялся, что отпустил свою шею, и уставился на друга, из-за плеча которого действительно выглядывал чей-то силуэт.
Человек понял, что его заметили, и подобрался:
— Никому не сходить с места. Нас здесь так много, что многим пришлось притвориться кустами, и отрастить на себе ягоды, чтобы как-то замаскироваться на этом пустом холме. На вас нацелены сотни луков, и они заряжены тысячью стрел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
