– И за рыбий жир, который Он нам посылает?
– Конечно.
– И за нянь?
– Особенно за нянь. У некоторых девочек вообще нет нянь. И хватит болтать!
В пятницу я обнаружил ее мать в слезах.
– Почему ты плачешь? – спросил я.
– Доротея такой странный ребенок! Иногда я совсем ее не понимаю.
– Что на этот раз?
– Ты ведь знаешь, какая она спорщица.
Да уж, не в бровь, а в глаз. И от кого только Доротея этого нахваталась!
– Так вот, она рассердила меня, и в наказание я не разрешила ей вынимать куклу из коляски.
– И что дальше?
– Доротея ничего не ответила, но пробурчала мне вслед, ты ведь знаешь ее манеру?
– И что же она пробурчала?
– Она сказала…
– Ну же, не тяни.
– Она сказала: «Придется терпеть, я должна благодарить Господа за мать, которую Он мне послал».
По воскресеньям Доротее разрешается обедать в общей столовой. Мы хотим, чтобы она перенимала от взрослых хорошие манеры и правила поведения за столом. Разговор зашел о политике. Увлекшись спором, я отодвинул тарелку и поставил локти на стол. А надо признать, у Доротеи и впрямь есть привычка вести внутренний монолог пронзительным шепотом, способным заглушить любовную сцену в театре «Адельфи». И я услышал, как она просипела:
– Я должна сидеть прямо. Я не должна ставить локти на стол. Только невоспитанные плебеи кладут на стол локти.
Я посмотрел на Доротею. Она сидела, вытянувшись в струнку, и глубоко ушла в свои думы. Все мы, как один, выпрямили спины, потеряв нить разговора.
Разумеется, когда Доротею отправили в детскую, мы обратили ее слова в шутку, но, похоже, смеялись мы над собой.
Наверное, пришло время вспомнить детство. Очень хочется понять, так ли бесхитростны дети, как кажутся.
© Перевод М. Клеветенко
О радостях и выгодах рабства
Окно моего кабинета выходит на Гайд-парк, и довольно часто, следуя советам журнальных передовиц, я развлекаюсь весьма поучительными наблюдениями за снующими внизу людьми, изучая человеческую жизнь в миниатюре. Вот бедная женщина, дрожа на холодном ветру, бредет передохнуть после трудов неправедных. Несчастная рабыня, обманом завлеченная на самое дно, навеки прикованная к галере. Для цивилизации ты жалкая псина, пожирающая отбросы на улицах восточных городов. Но это не повод плевать тебе в лицо. Ступай в конуру! Возможно, Господь в своей доброте пошлет тебе сны об уютном очаге и серебряном ошейнике.
А вот жалкие поденщики, дровосеки и водоносы, сонные и понурые, с котомками с нехитрой снедью. Слышен бой Большого Бена. Спешите, труженики, пока бич надсмотрщика не пал на ваши покорные спины и не раздался крик: «Поздно, лентяи, проваливайте, нам не нужны лежебоки!»
Ремесленники, сгибаясь под тяжестью инструментов, тревожно вслушиваются в бой часов. Свистит бич.
За ними, любезничая на ходу, следует юная парочка: приказчик с продавщицей; им в спину дышат мелкие клерки и лавочники. По местам, рабы, принимайтесь за работу!
Их дети – дети рабов – радостно хохоча, бегут вслед за родителями. Будьте прилежны, нежные крошки, и настанет час, когда вы подхватите из ослабевших рук весло и кинетесь в ревущую пучину. Ибо рабство не вечно. Пройдут годы, и мы наберемся смелости потребовать награды за труды, и когда-нибудь вернемся в землю наших предков. Вам суждено сохранить память о наших трудах. А теперь марш в школу, милые детки, там вас научат быть хорошими рабами.
Важно задрав нос, по улице движутся рабы из образованных: холеные адвокаты и напыщенные врачи, журналисты и поэты, художники и священники, но и им нет покоя! Поглядывают на часы, боятся опоздать, прикидывают размеры гонораров и будущих трат. Поистине этим досталось больше всех. У плети, что свистит над их головой, не один, не два, а все пятьдесят хвостов! Трудись, образованный раб, иначе вспомнишь вкус сигар по два пенни и кислого вина. Не зевай, не то променяешь вальяжный экипаж на тесный омнибус, а твоей жене придется донашивать прошлогодние наряды. Не вздумай лениться, иначе вместо элегантных костюмов носить тебе отвисшие на коленях брюки, а Кенсингтон за окном сменит Килбурн. Да, мой образованный собрат, наша плеть всех злее.
Следующим номером идут светские невольники, которые фланируют под моим окном, причесанные и наряженные по последнему слову моды. Их бессмысленные передвижения – тяжкий труд. Они вынуждены являться сюда каждый день, бродить по опостылевшим дорожкам, обмениваясь друг с другом навязшими в зубах фразами. В назначенный час в перчатках модного цвета и галстуках модного фасона они выезжают на велосипедную прогулку по строго проложенному маршруту. Вечером они снова здесь, в экипажах и новых нарядах, к ужину еще одна перемена платья, после ужина – наскучившие развлечения, пока от усталости и скуки они не засыпают на ходу.
Вечером рабам дается краткая передышка, и они устало бредут домой: судейские, составляя в уме красноречивые апелляции; школьники, зубря уроки; политики, замышляя интриги; шуты, сочиняя остроты по вкусу хозяина. Приказчик с продавщицей устало бредут домой; за ними ремесленники и поденщики. На пару часов вы предоставлены сами себе, чтобы думать, любить, развлекаться, если у вас остались силы, ибо завтра все повторится сначала.
Сумерки сгущаются, и вместе с ними на улицы, завершая дневной цикл города, выходят гулящие женщины. Труд уступает место пороку.
Бич нужды побуждает нас, армию рабов, работать не покладая рук. Откажись – и резь в пустом желудке живо напомнит тебе, как саднят раны от ударов бича. Вот и вся свобода, которая нам доступна.
Впрочем, есть среди нас те, для кого свобода не пустой звук. Благовоспитанные рабы, мы в испуге шарахаемся от этих парий, ибо плата за свободу в нашем мире – голод и нищета, а сытость неотделима от ярма.
Иногда мы задаемся вопросом: кому нужен этот бесконечный труд? Сколько можно строить дома, готовить еду, шить одежду? Должна ли стрекоза завидовать муравью, унылому труженику, забывшему, что когда-то он умел петь? Какой инстинкт побуждает нас хвататься за сотни работ, удовлетворяя сотни потребностей? Мы превратили мир в мастерскую, в которой без устали создаем все новые игрушки. Ради роскоши мы жертвуем покоем.
Сыны Израилевы, отчего не жилось вам в образцовой пустыне, где у вас было вдоволь простой здоровой еды, а налогов на бедных не было, ибо не было бедных? Вы не знали несварения желудка, ибо никогда не переедали, однако всегда могли рассчитывать на свой омер, ни больше ни меньше. Вы не задумывались над тем, где у вас печень, не знали докторов с их завиральными идеями и непомерными счетами. Вы не сдавали и не брали землю в аренду; не одалживали денег и не ходили в должниках. Погодные катаклизмы и биржевые котировки не тревожили ваш сон, адвокаты не наживались на ваших спорах с соседями – что вам было с ними делить? Вы не тряслись над нажитым, не боялись, что сокровища истребят моль и ржа, а жене и детям не хватит на черный день. Будущее не страшило – впереди вас ждала обеспеченная старость и скромные без претензий похороны, о которых позаботятся соплеменники. Но вам, бедным глупым детям, прямиком от глины и кирпичей египетских, вам было мало. Вы возжаждали котлов с мясом, зная, что придется чистить и ковать их, рубить дрова, чтобы согревать их, выращивать скот, чтобы было чем наполнять их.
Вся ваша жизнь стала вертеться вокруг котлов с мясом. К их алтарю сложили вы душевное спокойствие. За чечевичную похлебку уступили право первородства.
О, сыны Израилевы, неужто не предвидели вы, каким карам обрекаете себя, когда простерлись перед золотым тельцом и сказали: «Вот Бог твой, Израиль!»
И наконец вы обрели его. Неужели вы никогда не задумывались о цене, идолопоклонники?
Я вижу блестящие от пота спины в шахтах; вижу согбенных и молчаливых в забывших солнечный свет городах; изглоданных малярией, по колено в воде на рисовых полях; в набедренных повязках и ожерельях, согнувшихся под тяжестью груза на голове; задыхающихся перед пылающей печью; в синих и алых мундирах, проливающих кровь на твой алтарь. В домотканой одежде, в блузах и гамашах, шлемах и фартуках, вижу я слуг идола. На суше и на море, у наковальни, прилавка и конторки. Они обрабатывают почву, где родится телец, строят корабли, что везут тельца, отливают котлы, лепят горшки, стругают столы, сколачивают стулья, мечтают о подливке, добывают соль, ткут дамаст – и все во имя его.
Все подчинено служению ему. Война, торговля, наука и закон – вот столпы, на которых он покоится. Он – наш Господь. Из-за него мы покинули девственный лес, где наши предки довольствовались орехами и плодами. Его храм воздвигнут на каждой улице, и жрец в синей сутане стоит у каждой двери, призывая народ поклоняться ему.
«Слушайте все! – разносится голос в загазованном воздухе. – Пришло ваше время! Время покупать! Несите нам плоды трудов ваших, чаяния сердец ваших! Купите тельца! Отдайте нам лучшие годы жизни! Отдайте мысли, надежды, чувства – и взамен получите тельца. Пришло ваше время! Время покупать!»
