Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что это были люди, переносящие тяжелые грузы, сгибающиеся под мешками на плечах или тяжелыми ящиками, и оставляли их в погребах, которые были под несколькими зданиями резиденции. Он сказал довольно непринужденно:
— Они просто переносят запасы на лето. Зерно и…
— И боеприпасы, — закончила Винтер. — Зачем? И почему они делают это ночью? Некоторое время назад там был Джордж Лоуренс. Я видела его. Он сказал, что идет спать, но сам пришел сюда, чтобы посмотреть, нет ли кого поблизости. Прошлой ночью они занимались тем же самым. И позапрошлой тоже. Кому нужно столько запасов, если только… если только они не думают, что дворец будет осажден. В этом дело?
Алекс не ответил на вопрос. Вместо этого он сказал:
— Почему вы приходите сюда наблюдать за ними каждую ночь?
— Я не прихожу. То есть, я хочу сказать, что я прихожу не наблюдать за ними. Я просто вышла погулять по саду.
— В это время? Уже очень поздно.
— Я не могла заснуть, а это дало мне новую тему для размышлений, — просто сказала Винтер. — Неужели действительно будет восстание? Амира говорит…
Она смолкла, и через мгновение Алекс спросил:
— Что говорит Амира? И кто она такая?
Винтер обернулась и с удивлением посмотрела на него. Ей показалось невероятным, что Алекс не знает про Амиру. Потом она вспомнила, что едва виделась с ним почти три месяца после своей свадьбы и что он даже не знал историю того, как она появилась в Лунджоре. Она рассказала ему что-то из этого сейчас, о Хуаните и Азизе Бегам, и о Гулаб-Махале, стоя среди благоухающих теней сада, из которого открывался вид на спящий город и дом, в котором она родилась.
Стоял апрель, когда Маркос де Баллестерос, выезжая из ворот Гулаб-Махала, повернулся в седле, чтобы увидеть Сабрину среди причудливых теней золотых деревьев, и она не знала, что он видит ее в последний раз. Восемнадцать лет назад. И теперь снова был апрель, и дочь Сабрины рассказывает эту историю, как когда-то ей рассказывала Зобейда…
— Мы так и не узнали, что с ними случилось — с Азизой Бегам, моей теткой Хуанитой и остальными, — в заключение сказала Винтер. — Письма прекратились. И это все. Я даже не знала, что Амира осталась жива, кого я знала.
Она задумалась и потом медленно произнесла:
— Я думаю, Амира боится. Ее муж не любит британцев, и я думаю… я думаю, он не доверяет ей, потому что в ней течет западная кровь. Она не позволяет мне приехать в Гулаб-Махал, и я видела ее всего лишь дважды. Она сказала, что ей нелегко со мной видеться, и я не думаю, что ее муж знает о том, что она это сделала. Может быть, если бы он узнал, он бы наказал ее. Как вы думаете, он накажет ее? Джехан Хан рассказал мне, что Нила Рам отрубил жене руки за то, что она ослушалась его…
Ее голос вдруг задрожал от страха, и она протянула руку и вцепилась в рукав Алекса:
— Алекс, вы не думаете, что он сделает что-нибудь в этом роде, не правда ли?
Алекс посмотрел на маленькую ладонь на его руке и не смог противиться желанию накрыть ее своей ладонью. Его прикосновение как будто испугало ее, он почувствовал, как напряженно сжались тонкие пальцы и неподвижно замерли под его легким пожатием. Он мягко и не спеша убрал свою руку, но спугнул ее доверительное спокойствие, и легкость между ними исчезла.
Алекс сказал сухим голосом:
— Нет, я так не думаю. Полагаю, жена Нила Рама занималась какими-то тайными делами. Навестить двоюродную сестру, даже если она европейка, вряд ли такое большое оскорбление. Она считает, что существует опасность вооруженного восстания?
Винтер покачала головой.
— Она сказала, что город полнится странными слухами, но не сказала, что это за слухи. Она только… только сказала, что я должна уехать в горы и не оставаться в Лунджоре.
— Насколько я помню, я вам говорил то же самое.
— Я знаю. Но в Лунджоре есть еще около двадцати женщин…
Она резко замолчала, жалея о том, что сказала. Вывод был настолько очевиден. Какого же ответа она ожидала от Алекса? Что она была единственной, о чьей безопасности он заботился? Она непроизвольно отодвинулась от него, чувствуя, как жаркая краска заливает ее лицо, и с благодарностью подумала о темноте, скрывавшей ее. Но голос Алекса был резким и холодным:
— Мне об этом известно. И если бы у меня была власть, я отослал бы всех вас к ближайшему расположению британских войск в горах, пока еще есть время. Не ради вашей безопасности, но ради нашей.
— Ради вашей? — неуверенно сказала Винтер. — Я не понимаю…
— Неужели? Я думал, это очевидно, — резко ответил Алекс. — Мужчины сентиментальны с женщинами и детьми, поэтому их присутствие в районе военных действий будет мешать их мужьям и отцам принимать единственно правильные решения. Мужчины, которые в любых других условиях никогда бы не подумали о сдаче позиций, будут вынуждены принимать условия противника в обмен на безопасность горстки женщин. Если на войне убивают мужчину, то это в порядке вещей, но если убивают женщину или ребенка, то это уже варварское деяние, и, мстя за это, жертвуют сотней или тысячей жизней. Только такой человек, как Джон Николсон имеет наглость писать, что безопасность «женщин и детей в некоторых кризисах имеет так мало значения, что перестает иметь какое бы то ни было значение вообще». Если бы только большинство мужчин считали так же, в могли бы все оставаться в Лунджоре, и черт с вами!
В его голосе было столько горечи и раздражения, как будто перед его мысленным взором со всей своей трагической четкостью предстало пророческое видение будущего. Вдруг позади него хрустнула сухая ветка, он быстро обернулся и увидел Джорджа Лоуренса, стоявшего в тени деревьев.
— Кто здесь? — тихо, но резко спросил Джордж Лоуренс, и когда Алекс выступил из мрака, он сказал с нескрываемым облегчением: — А, это ты, Алекс. Я думал… — он заметил Винтер. — Миссис Бартон!
Его брови хмуро соединились у переносицы, и Винтер сказала:
— Простите, мистер Лоуренс. Мы вас напугали? Я пришла побродить по саду, мне не спалось, и здесь меня нашел капитан Рэнделл.
В нервном замешательстве племянник Верховного комиссара прокашлялся и бросил на Алекса быстрый взгляд, не нуждавшийся в объяснении.
Алекс чуть злорадно ухмыльнулся:
— Не повезло, — как бы в ответ на невысказанный вопрос ответил он.
Лунный свет не смог скрыть того, что лицо Джорджа Лоуренса помрачнело. Он резко сказал:
— Я ни на минуту не подумал… — и снова замолчал, а потом спросил отрывисто, как будто Винтер не было рядом: — Как много она видела?
