Надо уйти…
Надо уйти, но мысли в голове путались. Вправо, влево — тут везде светло и негде спрятаться, он достанет меня, расстреляет, как в тире. И назад не дернуться — там Шатун, давая на мою руку, сгибая ее, все ближе ко мне, все еще двигаясь следом… А мое собственное тело, словно чужое. Холодные нити в голове, отрывающие меня от тела, рвущие на кусочки…
Время стало медленным и густым, движения кавказца казались чудовищно, неправдоподобно медленными, но мои мысли были еще медленнее. Осталось только удивление, что я ничего не могу сделать. Никогда не думал, что я, охотник на тех, кто сильнее людей, умру вот так вот — уставившись на нацеленное на меня ружье, словно загипнотизированный удавом кролик.
Я чувствовал, что должен что‑то сделать. Что‑то изменить. Спастись! Только дальше мысль обрывалась. Я был гостем в своих мыслях… Гостем, от которого оставалось все меньше и меньше. Меня лишили возможности управлять собственным телом, лишили возможности сообразить, что надо сделать, чтобы спастись, а теперь добрались и до моей воли. До того, что я хотел сделать. Меня стирали кусок за куском, пока совсем ничего не останется…
Пальца кавказца на спусковом крючке не видно, но выше на руке, под кожей дернулась жилка, заставляя палец тянуть крючок. Вот и все…
Что‑то ударило меня сзади, я рухнул вниз, и что‑то ужасно тяжелое обрушилось на меня сверху, вместе с оглушительным грохотом выстрела. В глаза брызнула вспышка. С треском лопнуло деревянное позади — закрытая половинка входных дверей получила заряд дроби.
Эхо выстрела прыгало между стен из оштукатуренного камня, звеня в голове. Я вдруг понял, что еще жив. И, что еще важнее, я — снова я. Холодные путы в голове пропали. Мои мысли, мои желания, мое тело снова были моими.
Шатун скатился с моей спины, я смог приподняться и уперся взглядом в кавказца.
Если он и был разочарован или удивлен — я сам едва верил, что еще жив! — в его лицо это не просочилось. Рука с ружьем дернулась вперед и назад. Клик‑клик. Новый патрон на месте.
А я, приподнявшись на руках, глядел на него с пола. И Шатун слева от меня, тоже еще не вскочивший с пола. И где‑то сзади Виктор. Вот кто толкнул Шатуна, свалил его на меня.
Я не видел, угадывал его самым краем глаза: Виктор замер в дверном проеме, растопырив руки. Идеальная мишень. Да мы все трое — идеальные мишени в пустом тире, прекрасно освещены…
Гулко щелкнуло, и свет вырубился. Так вот что он делал растопыренными руками! Искал выключатель!
В наступившей темноте ослепительно полыхнуло пламя выстрела, ударил по ушам грохот и снова затрещала дверь. На этот раз заряд дроби вышиб из нее целую горсть щепок.
Но, по крайней мере, все целы.
И тут Виктор заорал.
В первый миг я решил, что его зацепило. Но потом понял, что кричит он где‑то сбоку, в нескольких шагах от двери, где я видел его в последний раз. Все‑таки успел нырнуть в сторону. И кричит он не от боли, а от ярости.
Теперь чертова сука вцепилась в него. Курочит и ломает…
Пыхтя и постанывая, в дверь ввалился Гош — медвежий силуэт в отблесках снаружи.
— Суку… — прохрипел он. — Где сука…
Виктор уже не орал, выл сквозь стиснутые зубы. Почти безумно, но выл. Все еще держится и отвлекает суку от других…
Клик‑клик — из глубины холла, из темноты, куда не достают отсветы от фонаря снаружи. Новый патрон в патроннике.
А Гош замер в дверном проеме, еще не оправившийся от удара чертовой суки. Пытаясь понять, что тут происходит, куда пропал свет, и откуда выстрелы, и почему орет Виктор…
Я лягнул Гоша по ногам и откатился с того Места, где лежал. Туда, где видел Шатуна, когда свет еще горел.
— На пол! — рявкнул я Гошу, а сам шарил руками.
Что‑то скользкое… Кожа мертвая — и кожа живая…
— Эй… — голос Шатуна.
Плащ… Складка… Вцепиться! Шаги спереди, на меня…
Бум!!!
По голове словно кирпичом врезали. Пламя от выстрела полыхнуло над макушкой, грохот ударил по лицу, в уши… Я едва различил вопль Виктора — на этот раз совершенно животный. От боли. На этот раз кавказец не промазал…
И еще это значит, что чертова сука опять свободна и готова бить.
Я вскочил, разворачиваясь вправо и таща за собой Шатуна. Где‑то там лестница. Где‑то там… Сквозь окна должны падать отсветы снаружи — достаточно, чтобы рассмотреть холл, найти лестницу, но перед глазами прыгала вспышка от выстрела.
Тащить стало легче: Шатун встал на ноги.
— Следом! — крикнул я, не отпуская его. — Не отрывайся! Только не отрывайся!
Клик‑клик.
Пол под ногой вдруг кончился, я оступился и упал вниз, потеряв плащ Шатуна, — и тут сзади грохнуло. Ударило в стену надо мной, лопнул камень, с визгом срикошетили дробинки, загрохотали по изгибу лестницы, по ступеням… Щеку обожгло каменное крошево. Следом посыпались куски штукатурки, пыль, а за спиной рык кавказца.
Не от боли, от ярости.
Он не мог видеть нас, темнота и ослепительные вспышки выстрелов мешали ему никак не меньше. Но у него была его чертова сука. Которая чувствовала всех нас. Наши мысли, желания… Нашу боль, если есть.
Клик‑клик!
Но я уже на локтях и коленях слетел на несколько ступеней ниже, следом топот Шатуна. Когда ударил выстрел, вспышки я не увидел — отгородил изгиб лестницы. Ногу обожгло дробинкой, сзади хлынула еще одна волна пыли от развороченной стены, но это все было уже неважно.
Прямо передо мной, чуть ниже — полоса света.
Попытавшись подняться, но не попадая в ступени, то и дело оскальзываясь, я ссыпался туда и врезал в дверь руками.
— Не отставай! — назад, не оглядываясь.
Скользнул в приоткрывшуюся дверь.
Лабиринт колонн, красноватых отблесков — живых, колеблющихся — и подрагивающих теней… и холодного ветерка, что закружился вокруг меня вихрем, стягиваясь, набирая силу. Она почувствовала, что я ближе всех.
Ледяные струи ударили в меня, сбив с мысли, вышибив из меня ритм…
Не струи — струя. Она опять била так же, как била ручная дьяволица, когда крысы не нападали на нее и мы остались один на один. Лезла в ту же дыру в моей защите.
С третьего раза я уже почти чувствовал, как именно они делали это… Я сосредоточился на этом кусочке, на этой пробоине, выталкивая холодные касания прочь, прочь, прочь, выравнивая себя.
Только эта сука лезла не к моим пальцам, не к руке, нет, она не разменивалась на пустяки. Ей нужно было больше. Все! Сразу!
Волнами на меня накатывало ощущение того, что вокруг уже не зал, в котором я был три дня назад и что‑то рассмотрел, но теперь это не важно, теперь это было что‑то чужое, распадающееся на колонны, на пятна света, теряющее цельность, значение, смысл…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
