Скорее всего, именно после этих исторических уроков современные владыки хиланцев и Бракахана колебались с нанесением первого удара. Видимо, они мечтали выиграть всю войну единым, безостановочным маршем в максимально сжатые сроки. Желательно - за два дня. Но вот тут уже желания не могли соразмеряться с возможностями. Как ни многочисленны казались армии княжества и султаната, сил для блицвойны все-таки не хватало. Хотя вели себя агрессивные соседи на границах и в море невероятно нагло и провокационно: порты блокировали, торговые сухопутные маршруты перекрыли, да еще и Палранию вместе с землями Троксов решили прибрать к своим рукам.
Сагицу Харицзьял, королева Колючих Роз, взирала на все эти действия, словно огромный айсберг на пролетающие мимо снежинки. Как стало известно по дипломатическим каналам, от королевы в княжество и султанат ушли только две оскорбительные депеши. В каждой из них без всякой велеречивости и такта высказывалось только одно предупреждение: «Мерзкие черви! Начнете войну - поступлю как с подопытными лягушками: вырежу ваши кишки и самих съесть заставлю!» Ну и как было не скрипеть зубами от злости тем, кто вообще женщин за людей не считал и держал их на положении полурабынь. И хиланцы, и обитатели султаната с истерическим ревом возмущения били себя в грудь, клялись уничтожить само воспоминание о строптивых соседках и готовились к решительной, беспощадной войне. Оба государства только тем и занимались, что накапливали воинов и даже наемников, лучших верховых животных и запасались самыми калорийными продуктами. По расчетам аналитиков, война могла начаться каждую минуту. И естественно, что правящая династия в Палрании больше всего опасалась первого удара именно по ее королевству.
Остальные полученные сведения о традициях, обычаях и правилах поведения в «дамском» королевстве действительно стоили соглашения поработать полномочным представителем Палрании. Они могли значительно сохранить не только сроки спасения Федора и оказания ему существенной помощи, но и во многих случаях избежать ненужных трений, скандалов, а то и смертельно опасных ситуаций. Например, чего стоило хотя бы то правило, что на улицах Хаюкави мужчинам под страхом физического наказания было запрещено появляться с открытым лицом. Во внутренних дворах, в домах и на закрытых заборами участках - гуляй как тебе хочется, но вот именно в общественных местах любой парень начиная с шестнадцати лет обязывался прикрывать платком лицо до самых глаз.
Вначале Загребной этому не поверил и смеялся от всей души. Но когда ему пояснили, что по закону за нарушение полагается двадцать ударов прутом, а в каждый последующий раз наказание удваивается, чуть не всхлипнул от возмущения:
- Эдак они у себя всех мужчин забьют до смерти. А те, кто поумнее, сами из их столицы разбегутся!
- Происходит как раз обратное,- доказывали свое советники.- Страже на внешних воротах приходится применять драконовские методы, чтобы не допустить в город толпы желающих попасть внутрь мужчин. Введена крупная пошлина за проход через ворота приезжих, и только имеющие постоянное жилье получают нагрудный жетон с выжженным специальным знаком. Но и этот знак могут отобрать и вышвырнуть из столицы, если мужчина вздумает воровать, просить милостыню или ночевать в общественных местах. Еще и прутом напоследок отделают.
- Так это что, в Хаюкави просить милостыню могут только женщины? - удивлялся Семен.
- И такого там нет. Даже самая бедная и обездоленная может прийти в специальное место, чаще всего при госпиталях, поесть там и выбрать себе хоть целый мешок предоставленной одежды. Причем не рваного тряпья, а вполне приличных, малоношеных и чистых вещей. Но, как правило, такие вот нищие и никому не нужные старухи пользуются правом поселения в монастырь для престарелых подданных. Их более десятка вокруг столицы и несколько возле любого другого города. Их там лечит, кормит, обслуживает и даже развлекает представлениями целый штат сотрудников-мужчин за счет королевской казны. И в монастырь стараются порой попасть даже те старушки, которым не так плохо живется при живых детях и многочисленных внуках.
- М-да! - Граф попытался апеллировать после таких новостей в сторону маркизы Фаурсе.- Да тут не просто матриархат, тут невероятно извращенный матриархат!
На что Люссия, так к тому времени и не простившая неудавшейся шутки по поводу ее ревности, с ядовитым сарказмом воскликнула:
- Прекрасные у них законы! Только слишком мягкие. По мне, так всех самцов вообще следует содержать на цепях и в намордниках!
- Ну спасибо.- Несмотря на массу негатива в услышанных восклицаниях, Загребной не мог сдержаться от улыбки.- Но тебе бы пришлось делать для меня цепочку из лайкра и смешанного металла. Правда, одного не могу понять, чего ты на меня так взъелась? Я ведь всегда выступал как против рабства, так и против неравенства. Или тут дело в другом?
- Ты? Против неравенства? Хм! А может, тебе напомнить, как ты кривился и грубил князю демонов Шееду Зоркому, который просто со мной мило разговаривал и восхищался моей красотой?
- Нашла что вспомнить! - возмутился Семен.- Да он нагло с тобой заигрывал! Да еще и в моем присутствии!
- Ага, значит, тебе ревновать меня к женатому демону можно, а когда к тебе нагло пристает одинокая принцесса, я должна помалкивать как последняя рабыня?
Выходцу с Земли ничего не оставалось делать, как излюбленным методом выйти из неприятного спора: подстегнуть своего коня и резко вырваться вперед. Столица Колючих Роз уже маячила на горизонте.
Глава двенадцатая
ЛомкаЧто такое наркотики и чем страшно потом привыкание к ним, Федор знал с детства. Отец подобному воспитанию уделял довольно много времени. Как и разъяснению, что человек, употребляющий любую дурь,- практически сразу превращается в труп. Дата его уже обозначенной смерти зависит лишь от нескольких, порой совершенно независимых от воли самого наркомана, факторов. Но умрет он обязательно. Что бы ни случилось.
Это так отец убеждал. Чуть позже Федор успел почерпнуть в книгах другой постулат: если у наркомана еще остались сильные запасы воли, то при усиленном лечении он все-таки может вырваться из порочного круга. То есть шанс вернуться к нормальной жизни у соображающего человека оставался всегда. Хуже, когда соображение отключалось полностью и навсегда.
В его случае все было до ужаса не так. Хотя парочка общих тенденций этого порока и сохранилась. Во-первых, сам он на первые приемы шауреси и не подписывался, и не соглашался. Его нагло, коварно и беззастенчиво использовали как бездумную, ничего не соображающую куклу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
