— Тия! — тихо прошептал он.
Она остановилась, и в лунном свете он увидел ее глаза, полные радости и смятения.
— Инар! — она стремительно рванулась к нему. — Иди, няня! Я догоню сейчас!
Не сговариваясь, они прошли в тень деревьев, к самой стене.
— Тия! — Инар смотрел на нее с восторгом и болью, не смея прикоснуться.
— Инар! Как хорошо, что я встретила тебя, — шептала девушка. — Знаешь, я хотела тебя видеть!
Она протянула к нему руки. Робкая и застенчивая, шагнула навстречу сама. Она сознавала, что их счастью были отмерены считанные минуты, и боялась их пропустить.
Они забыли о времени.
Подошла запыхавшаяся, перепуганная няня:
— Что ты делаешь, скверная девочка? Что сделают с нами твои родители? Где это видано, чтобы молоденькая княжна вешалась на шею простому парню! И ты тоже хорош! — сердито шептала она. — А завтра меня, старуху, отправят на самую черную работу, что не сумела уберечь тебя.
— Прости, няня! Прощай, Инар!
В ярком лунном свете она уходила, стройная и хрупкая. И вместе с ней уходило его сердце. Он медленно пошел вперед, чтобы дольше видеть ее. И вдруг страх, что он никогда ее не увидит, толкнул его вперед. Он пробежал несколько шагов. Она остановилась и повернулась к нему. И столько было в их лицах тоски, что даже ворчливая, испуганная няня ничего не сказала. Потом Инар медленно пошел, а Тия стояла и смотрела ему вслед, пока няня не взяла ее за руку.
Не видя ничего, Инар шел в сумраке под кронами деревьев и прошел в трех шагах мимо очень высокого мужчины, завернувшегося в темный плащ. Он стоял у толстого ствола притаившись. Довольная улыбка была у него на губах.
А Тия вместе с няней вошла в комнаты, не встретив никого. Ипут спала, родители были в гостях. Встревоженная няня долго сидела около Тии и, как когда-то, гладила волосы своей любимицы. Сморщенная ее рука была мокрой от молчаливых слез девушки.
ФАРАОН И ЗОДЧИЙ
Дядя и племянник сидели недовольные друг другом, почти не скрывая своего раздражения. Царь был в дурном настроении. Хотелось скорее увидеть белую пирамиду оконченной, перед глазами же все еще была бесформенная гора. А Хемиун пришел со своей заботой — нужно пополнить запасы еды да создать новые отряды рабочих для ускорения окончания работ. Сидели молча.
Хемиун глубоко задумался, сидеть на свежем ветерке было приятно. Его мучила мысль о дорожной насыпи. Скоро с вершины начнется облицовка пирамиды трехгранными глыбами, под которыми скроются уступы слоев камня и грани обретут ровную сбегающую плоскость — то, что придаст пирамиде красоту. Для этого нужно делать нечто несуразное: разрушать насыпь и укреплять. Разрушать для облицовки и потому что ее нужно убирать, а укреплять — для подвозки белых треугольников. Хорошо, что они легче глыб, но по мягкой земле их не повезешь, салазки завязнут. Закрыв глаза, представил эту высоченную длинную гору, возводимую два десятилетия, да еще боковые опорные насыпи и ужаснулся, что все надо сносить, да еще далеко, ближе к пустыне, ведь вокруг пирамиды будет стена, за ней вельможи, вся городская знать занимают места и строят мастабы, чтобы и в царстве мертвых быть ближе к царю. Надо еще выбрать место, куда будут сбрасывать землю, камни и кирпич с насыпей.
Забыв о царе, он размышлял, как быть с дорогой. Если сначала поднять много глыб и, пока их шлифуют, подгоняют и устанавливают, снимать верхние слои насыпи, а потом укрепить дорогу и под полозья настилать доски? Или одновременно уносить землю, опускать дорогу и укреплять только под полозьями узкую полосу?
Он устало вздохнул. Захотелось беззаботно качаться на лодке, вдыхать влажный запах и, подняв лук, выбирать цель среди многочисленного птичьего царства. Экое раздолье создал бог творческой силы — Птах! Птах — самый близкий бог, да еще Тот, наставляющий людей разуму. И молил он их о помощи — довести до конца дело всей жизни. Уж немолод и не рвался, как раньше, под палящий зной солнца на Ахет Хуфу, где наводил страх на строителей. Люди работали усердно, а он обрушивал на них гнев и торопил, и торопил. Жестоко наказывал расхитителей и тех, кто плохо работал. Не хватало инструментов: пил, молотов, сверл, древесины и многого другого. И вечный недостаток средств для расплаты с постоянными рабочими отрядами, на которых держалась вся самая важная работа. А тут еще дядюшка брюзжит... В казне уже давно пусто. Уменьшился сбор налогов, земледельцы обеднели. Дотянуть бы до нового урожая. Хемиун посетовал на трудности, а фараон только и сказал:
— Ты — чати. Вот и обратись к верховным жрецам за помощью.
— Твое величество! Самое действенное слово в Кемет — слово живого бога. Я теперь просто начальник Ахет Хуфу, а как чати что могу сделать при пустой казне? Для выколачивания налогов есть много других чиновников.
Фараон промолчал. Угрюмый и нелюдимый Хемиун молча поклонился дяде и направился домой. Хуфу смотрел ему вслед, как грузновато он опускал ноги на ступени лестницы и неторопливо, с неловкостью пожилого человека сходил вниз.
Вспомнилось, как два с половиной десятка лет назад Хемиун легко сбегал вниз, был тонок и гибок, как пантера. Оба постарели. Щеголь в прошлом, Хемиун пришел в измятой юбке-переднике, желтой от пыли, потерявшей свою шелковистую белизну. Подобно двум волам в одной упряжке, тащили они непомерно тяжелый плуг. Вот этот плуг — огромная гора, пока еще бесформенная. Припонилось усталое лицо племянника. Царица Хетепхерес, да будет ей прекрасно на полях Иалу, верно его оценила тогда. Никто другой, кроме Хемиуна, не смог бы создать такую пирамиду. Даже богоподобный Имхотеп не додумался до такой совершенной формы.
И Хуфу самодовольно улыбнулся: он превзошел Джосера. А ведь как завидовал ему в молодости! Племяннику же надо помочь. Он приказал управляющему дворцовыми делами собрать верховных жрецов храмов.
Рассерженный Хемиун быстро шагал домой, отмахнувшись от слуг с носилками. Он чувствовал потребность хоть немного успокоиться в ходьбе. Думал о дяде со злостью: никогда не занимался зодчеством и вообще трудным делом, а понимает ли он, что творит для него Хемиун? Понимает ли, что племянник перерос Имхотепа и создает сооружение, подобного которому никогда не было? Понимает ли он, что чати Хемиуну нет в стране равных ни по уму, ни по энергии и умению преодолевать трудные задачи, которые до него никто не разрешал. Его пирамида — это переворот в зодчестве. Никто не видел такой формы, никто не замышлял таких размеров. А он не только замыслил, но и выполняет. И выполнит, чего бы это ни стоило! В Ахет Хуфу поразительны не только размеры и форма, но ведь почти вся она — толща тщательно отшлифованных глыб тяжелого веса. Пропорциональная, стройная, она будет стоять тысячелетия, удивляя и восхищая.
