Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

– Как ты? Ешь и спишь нормально?

– Все об этом спрашивают.

– Смотришь что-нибудь по телевизору?

– Вчера показывали «Шрека». – Губы Норы сжаты в сердитую линию.

– Как хорошо, что ты говоришь, Нора. Тебе уже лучше? – спрашивает Мартина.

– Я устала. Мне не нравятся новые лекарства.

– Они ненадолго, – говорит Джулиан. – Они нужны, чтобы… – Он замолкает и бросает взгляд на Мартину, та еле заметно качает головой, но ему не нравится обманывать детей, особенно учитывая, что это все равно всплывет на суде, и потому он решает сказать полуправду. – Они нужны, чтобы поправить твое психическое здоровье, привести мозг в норму.

– Я знаю, – говорит она. – Мне приносят таблетки в бумажном стаканчике два раза в день. Раньше я принимала лекарства от депрессии, но теперь у меня другие, новые. Их слишком много.

– Я тоже не люблю таблетки, – соглашается Джулиан. – Но это важно, хорошо? Принимай их и дальше, пожалуйста. – Он помечает себе узнать, что она принимала раньше. Никто из его знакомых не принимал антидепрессанты в тринадцать лет. Бедная девочка, у нее началась депрессия еще до того, как она успела прожить большую часть жизни и дожить до самого сложного.

– Нора, нам нужно поговорить о том, что случилось с Нико, – говорит Мартина. – Знаю, это тяжело, но это важно.

– Здесь столько мух, – говорит Нора, взмахивая ладонью. – Они повсюду, даже в еде.

– Это плохо, – говорит Джулиан и отодвигается от стола. – А здесь они сейчас есть?

Нора холодно глядит на него.

– Есть, конечно.

– Они скоро улетят, и станет получше.

– Может быть. – Нора складывает руки на груди. – Я ничего не помню, – добавляет она. – Я всем это говорю.

– Ничего страшного, – говорит Мартина. – Хочешь порисовать, пока мы разговариваем? – Ее голос звучит понимающе, но Джулиан видит ее замешательство: Мартину выдает складка между бровей, такая глубокая, что заметна даже на морщинистом лбу.

Полтора часа спустя Мартина и Джулиан снова сидят в ее «субару», ее руки снова лежат на руле на десяти и двух часах.

– У тебя хорошо получилось, – говорит Мартина.

– У меня уже бывали клиенты с галлюцинациями, так что я знал, чего ожидать. – Он вдруг ощущает их разницу в опыте, и ему становится жаль, что Мартина, проработав сорок пять лет, теперь нуждается в его помощи и совете.

– Ты справился лучше, чем я, – говорит Мартина. – Я не знала, что ей ответить.

Все три часа пути домой они обсуждают стратегию защиты. Отталкиваться придется от признания, которое Нора сделала, позвонив в службу спасения. У них три варианта: заявить, что Нора баловалась с пистолетом и он выстрелил случайно; заявить, что Нора невиновна, поскольку в момент совершения преступления была невменяема, но доказать это будет сложно, и еще неизвестно, к чему это приведет; или признать вину, но настаивать на смягчении наказания и надеяться, что, учитывая ее возраст и психическое состояние, ей дадут меньший срок. Энджи цепляется за версию о том, что выстрелы были случайными, но она несостоятельна. Если так, почему все три пули попали в Нико, причем точно в те части тела, куда бы целились, только чтобы убить?

– И она умеет обращаться с оружием, – говорит Мартина. – Дэвид брал ее с собой на охоту.

Джулиан барабанит пальцами по ноге, гадая, что об этом думала Энджи. Энджи, которую он когда-то знал, носила высокие каблуки и кожаные пиджаки, чокалась фужерами с шампанским с посетителями лучших галерей Нью-Йорка и целый год была вегетарианкой, из-за чего им стало сложно ходить в его любимые рестораны. Из солидарности он перестал есть бургеры и пиццу с пеперони и перешел на фалафель, чечевицу и тофу. Он знает, почему она его бросила, и никогда этого не забудет, никогда себя не простит. Но он не может понять, почему она вернулась в Лоджпол и вышла замуж за такого, как Дэвид.

– Думаю, самое лучшее – признать вину и договориться с прокурором о сделке со следствием, учитывая смягчающие обстоятельства, особенно ее психическое состояние. Заключение психиатра это подтверждает, – говорит Джулиан.

Мартина крепче сжимает руль и качает головой.

– Не знаю. Гил Стаки выразился ясно. Ему плевать на ее возраст и отсутствие приводов, и он сомневается, что у нее есть психические расстройства, он сам сказал.

На минуту в машине воцаряется тишина.

– Мне так их жаль, – говорит Мартина.

– Дэвида и Энджи?

Она кивает.

– Они ведь, считай, потеряли обоих детей.

На следующий день Джулиан и Мартина объясняют стратегию защиты Дэвиду и Энджи. Приветствие выходит неловким: принужденное рукопожатие, ледяная ладонь Энджи, никаких объятий, никаких «рада тебя видеть» или «как давно мы не виделись» – все проходит даже хуже, чем ожидал Джулиан. Когда-то он знал об Энджи все, ее тело было знакомо ему так же, как свое собственное. Он знал, как изгибается ее бедро, когда она лежит на боку, и сколько времени нужно ее взгляду, чтобы сфокусироваться после пробуждения. Знал, что она ест до обеда чипсы, но не толстеет. Раньше ей ничего не стоило заплакать, особенно если она смотрела грустный фильм или видела, как кто-то делает что-то хорошее. Она ерзала, если нервничала или расстраивалась, теребила левой рукой указательный палец правой руки или постукивала ногой. На внутренней стороне правого бедра у нее три шрамика от ветрянки, один – прямо над коленкой, два других – гораздо выше. Это знание было таким будничным, что оно, казалось, всегда будет с ним. Теперь же он немного смущен, как будто знает нечто непристойное, чего знать не должен. Они сидят за небольшим круглым столом в офисе Мартины, Джулиан зажат между ней и Дэвидом, Энджи, не сняв пальто, сидит напротив, не в силах или не в настроении встречаться с ним взглядом. Она не двигается, как будто, если заерзает, предаст прошлую себя.

Долгое время после того, как она его бросила, он думал, что никогда больше никого не полюбит и никто не полюбит его. А потом появилась Маюми, дочь лучшего друга его прежнего босса, на свидание вслепую с которой он чуть было не забил, и Джулиан наконец изгнал Энджи из своих мыслей, перестал постоянно думать о своих ошибках, ее ошибках, их ошибках. И вот теперь она, Энджи, сидит перед ним. Перед встречей живот у него так скрутило, что он не смог ни позавтракать, ни даже выпить кофе, но теперь чувствует жуткий спазм триумфа. «Да, ты меня бросила, но у меня все нормально». Эта мысль поднимается из сжавшегося желудка, как свернувшееся молоко, и он снова и снова сглатывает, как когда закладывает в самолете уши, но на самом деле хочет подавить чувство, которое не должен испытывать. Следом за этим чувством приходит другое: