и аттракционы, и сладкую вату, и орущих детей, и пахучих пони. От ваты балерина с сожалением отказалась, а вот на горки полезла с энтузиазмом.
— Тебе что, совсем страшно не было? — спросила после, слегка обиженно.
Глупо получилось, пока она верещала, русый молчал и только жмурился от ветра.
— Да я в Луте накатался, — улыбнулся Волоха.
Когда он улыбался, на левой щеке обозначался тонкий шрам, будто росчерк гусиного пера. К старости он сделается заметнее и глубже, а пока лишь добавлял шарма. Элон с трудом удержалась, чтобы не проследить его пальцем.
Или — даже жарко стало — губами.
***
— Нет, гаджо, я многое понять могу… Простить при случае тоже, но тут что за ебалушка? Как Хом может пожрать собственную органеллу?
Волоха не ответил, пристрастно изучая застывшее, стеклянной черноты небо. Положение луны не изменилось. Звезды оставались на своих местах, словно приколоченные. А между тем, уже давно должен был случиться рассвет.
Танакиль не солгала — солнце исчезло.
— Пойдем, — русый решительно поторопил товарища, — раз нам дали право свободно ходить, где вздумается, глупо этим не воспользоваться.
— Я тоже так думаю, — обрадовался цыган, потрясая кудрями. — Дело говоришь! Винный погреб сам себя не осмотрит, знаешь ли.
— Мы идем не в винный погреб.
— А куда тогда? В левое крыло, к служаночкам?! Тоже нормально, но может, подмыться сначала?
— И не к служаночкам, — обрубил мечтания старпома Волоха.
— О, Лут, я потерял интерес, — поскучнел Дятел. — Романтики в тебе как в лопате, капитан.
Но от русого не отстал. Вместе вышли из замка, и Волоха свернул к реке. В темноте она блестела живым, змеиным глянцем, неумолчно болтала скороговорки, набрав полный рот гладких камней-валунов.
Волоха склонился над укрепленным обрывом, рассматривая воду в обрывках кружев взбитой пены.
Дятел, уперев кулаки в бедра, следил за действиями Волохи.
— Что пытаешь хоть? Рыбалить надумал?
— Гляди. — Волоха провел ладонью, собирая остатки высохших водорослей. — Уровень реки. Она здорово обмелела.
Цыган пожал широкими плечами.
— Ну так, может зима или запруду где бобры хвостами нашлепали?
— Ты обратил внимание на состояние самого замка?
— Уборка бы не повредила, сидят как мыши домовые, уши шерстью заросли.
— Камень крошится. Словно мякиш хлебный. Вода уходит. Огонь не живет здесь.
Дятел пожевал губу, прикидывая.
— Аутофагия? Хом пожирает самое себя?
— Коллапсирует, я думаю. — Волоха выпрямился, отряхнул колени. — Помнишь? Волк рвет цепь, пожирает солнце и это значит наступление конца всего…
— Погоди-ка, но бабец говорила, что это Лут знает сколько лет тянется…
— Ты заметил?
— Заметил что?
— Они не едят. Не пьют. И пищу предложили только нам.
— Погоди, ты резво взял. Она что-то там говорила о консервации?
— Я думаю, что все здесь законсервировано. Включая обитателей. Это ящик механики, который запускает в движение появление зрителя.
— А не слишком ли забористо, а, гаджо?
— Я попросил ребят пошерудить с разных сторон. Сегодня вечером… Ну, условным вечером, попробуем свести все факты. Если я прав и мы действительно среди декораций…
— Больно муторно да сложно. Пастух, по-твоему, тоже элемент? А уж матюгался, матюгался-то как настоящий.
***
— Готов? Гляди, уронишь меня…
Русый лишь фыркнул, точно лесной кот.
— Жми, — сказал уверенно.
Элон вспомнила к месту, как валятся из высоких поддержек балерины, на лицо падают, ломая ключицы. Разбежалась и — взлетела.
Застыла, точно вклеенная в крепкие руки.
Волоха держал жестко, даже не вздрогнул.
Аккуратно спустил на землю.
— Ну, ты здоров… Хотя твой Дятел меня тоже наверняка бы поймал.
— Мой Дятел и меня бы поймал, — хмыкнул Волоха, и Элон рассмеялась.
***
Вести, принесенные остальными, только укрепили подозрения Волохи. Впервые они зародились в подземелье, где все скакал и скакал в вечной своей погоне, в ожидании рассвета, Князь. Будто персонаж кулиски-вертепа — в аляповатой одеже, с вытаращенными глазами, на лакированной лошадке с мочальным хвостом.
В замке Стернь не было припасов. Зерно — прах, мясо на леднике — гниль, вино — ржавая пленка.
Замок еще дышал благодаря источникам, но в тепле его не нуждались люди. В денниках не били копытами кони, не квохтали куры на скотном дворе, и на весь замок не сыскалось ни одной усатой полосатки.
Собрались в кружок.
— Тикать надо, — рубанул воздух ладонью взбудораженный Буланко, тараща яркие глаза, — поганое место! Дюже поганое!
Иночевский с сомнением покачал головой. Переплел тонкие пальцы, вкрадчиво поблескивая кольцами.
— Истинно говорит, уходить следует. Вот только как души живые в полоне оставить?
— А что нам в них, товарищи, если Хом все равно сам себе поедом ест? — откликнулся Мусин. — Мое слово: Еремку в охапку и марш-марш, покуда хозяева еще чего не удумали. Один Лут знает, что там у них в программке. Либретто нам не выдавали!
Дятел вопросительно уставился на Волоху.
— Здесь поцелуем заклятье не снимешь, — вздохнул русый, — Лут на счастливые сказки никогда щедрым не был. Как думаете, сколько путников до нас так пропало?
Экипаж закручинился в раздумьях.
— Почему же пропало? — осторожно возразила Медяна. — Может, живут себе где-нибудь не в замке.
— В Траве, что твои кузнечики, — басом бросил цыган и хрипло рассмеялся, в общей тишине.
— Ой, Лут, — выдохнула Медяна, обхватила себя за плечи. — Нам надо бежать! То есть — уходить.
— Что скажешь, гаджо? — Дятел толкнул в плечо Волоху.
Русый размял лицо ладонями. Следовало решать быстро.
— Хорошо. Медяна, Буланко — забирайте Метелицу, идите к Еремии, поднимайте, коротко обрисуйте ситуацию и выводите к корабеллам. Мусин, Иночевский, Дятел — на вас стража у ворот. После закидывайте корабеллы на Еремию и ходу.
— А ты до ветру попрешься?
— А я попрусь выяснять, можно ли остановить этот механизм.
Народ козырнул и разбежался. Один цыган задержался. Волоха хмуро толкнул его в грудь.
— Что такое, старпом? Приказ не ясен?
— Ясен-красен, — протянул Дятел, оскалясь, — а только сдается мне, все это представление для тебя одного затеяли. Вот и думай, кому ты так сдался.
Волоха проводил помощника взглядом.
И направился вниз — туда, где без остановки двигалась кукла-Князь.
Даже тени его оставили. Светцы едва тлели, но Волоху вело звериное чутье — раз пройдя одной тропой, он не забывал ее.
— Ты не туда идешь.
Дева прижималась к стене. Тонкая и белая, точно росчерк ветки на снегу. Гладкие черные волосы убраны в узел на затылке. Скулы ее были тугими и горели кирпичным румянцем, и она вовсе не казалась механическим элементом шкатулки.
Она появилась сразу, вдруг, за один мельк ресниц, и Волоха остановился.
— Что ты говоришь? — спросил, пытаясь не выдать растерянности.
Он нахмурился, тщетно пытаясь вспомнить. Он не видел ее раньше — ни здесь, ни вообще. Но она казалась
