Читаем без скачивания Пандем - Марина Дяченко

Шестнадцатый год Пандема

Пролог

Питер закончил вторую школьную ступень на полгода раньше основной группы; к тому времени у него было четкое представление о том, кем он хочет быть (морским экологом) и чего на избранном пути желает достичь (вычистить от остатков токсичной дряни те впадины морского дна, куда предшественники-экологи еще не добрались). Идея большого «выпускного» путешествия принадлежала не Питеру даже — Пандему; зато Питер сам выбрал маршрут. Ему хотелось социальной экзотики.

Он прекрасно знал, что вовсе не все люди на Земле живут так, как его друзья, родственники и те будущие коллеги, с которыми он каждый день общается по сети. Ему хотелось увидеть не столько экзотические экосистемы (плавали, видели, знаем), сколько экзотическое общество; по наивности своей он думал, что так называемые традиционные общины доживают последние годы, потому что люди ведь по сути своей одинаковы, и, значит, с Пандемовой помощью установят вскоре по всей Земле одинаковый, удобный для жизни уклад…

Город, куда Питер прибыл на маленьком туристическом новолете, казался призрачным не только из-за странной архитектуры, не только из-за изумрудных вьющихся растений, заполонивших все улицы (гибрид лианы и фикуса?), не только из-за неестественно-синего неба и сахарного цвета мостовой; сверху палило солнце, а в городе работал климат-контроль, и потому воздух дрожал. Из марева вырастали шпили, акварельно-размытые у основания, с вершинами, будто нарисованными тушью. Питер был полон благоговения и слегка растерян.

Пандем очень подробно объяснил ему, как себя следует вести, что надо делать и чего не следует делать ни в коем случае. В прохладной комнатке, похожей на ячейку пчелиных сот, Питер скинул комбинезон и переоделся в местное; вскоре оказалось, что город ведет себя так, будто никаких туристов нет и в помине. Питер ожидал базара с яркими коврами, с оружием, со старинной посудой; Питер ожидал развлечений и этнографических зрелищ, верблюдов, коз, открытого огня под открытым небом, музыкальных инструментов, боев и плясок; ничего подобного. Странные растения вились по резным столбам, по ступеням и стенам. Красные и белые язычки цветов сворачивались в трубочку, когда на них налипала присевшая было муха. Наблюдая за цветочной охотой, Питер понял, почему в городе так мало надоедливых насекомых.

Весь день Питер бродил один, слушая нескучные лекции Пандема по истории и этнографии, местные страшилки и анекдоты. К вечеру он значительно поумнел, а народу на улицах стало побольше; в основном это были мужчины в черных и цветных одеяниях, увешанные золотыми и серебряными знаками различия, и Питер ни за что не разобрался бы в родовой, клановой, цеховой принадлежности каждого, если бы не Пандем.

Женщины не ходили поодиночке — только группами; впервые увидев такую группу, Питер едва удержался, чтобы не разинуть рот.

«Пан, они в масках?!»

«Можно сказать и так…»

Одинаковые лица женщин были похожи на белые лубки с прорезями для глаз. Они шли, сбившись в плотную стайку. Питеру сделалось страшно.

«Пан… Почему они молчат?»

«Они болтают, не умолкая. Через меня».

«Почему они не поворачивают голову?..»

«У них микрокамеры установлены на лбу, висках и на затылке… Круговой обзор».

— А зачем… — сказал Питер вслух и тут же прикусил язык.

Стемнело. Марево над землей рассеялось; теперь город казался реальным, а шпили, подсвеченные зеленоватым светом, наоборот, призрачными. Расположение домов и улиц неуловимым образом изменилось; на каждом шагу ждали распахнутые двери, за которыми галдели и смеялись, и непривычно пахло, и мерцали огни…

Протрубил, будто хриплый слон, музыкальный инструмент. В небе над огромной площадью зажегся огромный экран; строчки и строчки, графики, имена — Питер и без Пандема понял, что перед ним колоссальный рейтинговый список. На площади варилась, как в котле, толпа — она не была единой, она дробилась на группки и островки, и каждый, похоже, находил того, кого искал — благодаря Пандему…

— Это соревнование? — спросил Питер вслух, не боясь быть услышанным в таком гаме.

«Ты хотел бы?.. В дверь направо — можно выбрать поединок на холодном оружии или просто драку. Два квартала вперед, налево — соревнование в остроумии. А еще есть измерение силы воли — кто дольше выдержит боль… Или кто дольше других сумеет не думать об обезьяне».

Питеру показалось, что Пандем удерживает смешок.

— А где эти… женщины?

«Войди в сеть…»

В маленькой комнате, похожей на ячейку пчелиных сот, Питер вытащил из ниши в стене маленький местный компьютер. Войти в местную сеть без помощи Пандема он не стал бы и пытаться; доступ был зашифрован, засекречен (от кого?!), затруднен…

«Давай-давай. Не ленись».

…Ощущение было такое, будто сдернули с глаз пыльную занавеску. Будто черно-белый экранчик вдруг сделался цветным; Питер смотрел и слушал разинув рот.

Они выходили все под одинаковым ником — «Гюрза»…

Они были такие разные! Яркие, веселые, остроумные, они играли на органах и на домрах, танцевали на виртуальных барабанах, пели, рисовали, сочиняли стихи на многих языках, Пандем синхронно переводил — но главное, подсказывал Питеру, как себя вести, и удерживал от того, чтобы сказать глупость.

— Пан! Я не хочу уходить!

«У тебя есть еще время».

— А можно мне приходить сюда прямо из дома? Или из школы? Потом?

«Хочешь хороший совет?»

— Пан…

«Чувство меры — замечательная вещь. Подружись с ними — и расстанься прежде, чем поймешь, до какой же степени вы разные…»

Глава 15

Виталий Кимович Каманин, пятнадцати с небольшим лет, вышел из дома на рассвете, никем, кроме Пандема, не замеченный.

Нельзя сказать, чтобы он поссорился с родителями. Нельзя сказать, чтобы ему надоел брат. Ему просто захотелось одиночества, дороги, кого-нибудь встретить, познакомиться с кем-нибудь новым, или никого не встречать, а идти по обочине и смотреть, как вокруг меняется мир.

Позавчера Витальку срезали на отборочных в пилотскую школу. Никакой неожиданности: Пандем предупреждал, что он плохо подготовлен. В совокупности Виталька недобрал тридцать процентов — и по физике, и по физкультуре, и по психологической устойчивости; шестеро его одноклассников прошли, а Виталька — и еще десять человек — остались за бортом.

Виталька проехал до городской черты на «червяке», который его мама иногда неправильно называла «электричкой». На полустанке было тихо, чисто и почти безлюдно; Виталька сошел с перрона и побрел под автострадой — по тропинке узкой, как лезвие, обрамленной высокими ромашками и приземистыми листьями подорожника. Он шел, слушая собственные шаги и ни о чем не думая.

Над головой проносились будто порывы ветра — автострада не спала ни днем, ни ночью, ни утром; отец рассказывал, что раньше машины были тяжелые и вонючие. Когда-то Виталька видел такую машину у кого-то из старых соседей…

— Почему кто-то может, а кто-то нет? Мы что, не равноправные?

«Не равноправные. Они ведь не умеют рисовать, как ты».

— А если я не хочу рисовать? Кто это определяет — кому чем заниматься? Кому летать, а кому сидеть носом в коленки?

«Природа».

— Ну не надо, Пан! Ну не надо! Какая такая природа? Если ты видишь, что человек чуть-чуть на тест не дотягивает — почему ты не выправишь ему, например, вестибулярный аппарат? Чтобы стал как надо?

«У разных людей разные вестибулярные аппараты».

— Почему? Что, от тебя отвалилось бы, если бы я сдал тест?

«От меня бы ничего не отвалилось. От тебя бы отвалилось, и очень сильно».

— Что?

«Воля. Способность к соревнованию».

— Ладно… Есть человек, который выбрал себе работу. И работу, которая тебе, между прочим, нужна! Почему этого человека надо ссадить с трапа? Ты же знаешь, я бы выучился!

«Ладно так ладно. Ты предлагаешь, чтобы я подкрутил винтики в твоей голове, сделав из тебя первоклассного пилота, в перспективе космонавта… А если я подкручу другие винтики? Чтобы ты захотел быть иллюстратором детских книг? Так и так ты будешь счастлив. Во втором случае — гораздо счастливее, потому что природу никто не отменял».

Солнце поднималось выше. Виталька шел и шел; справа и слева был уже лес, настоящий, не городской, и на опушке паслись, мирно опустив морды в зелень, пятнистые коровы, которых никто никогда не зарежет.

«Виталя, люди соревнуются. Друг с другом, с предками, с потомками, со временем, со мной… Когда они правильно соревнуются — у них есть стимул к жизни, есть цель, есть уважение к себе, к победителям, к побежденным…»

— Я, значит, проиграл, чтобы кто-то порадовался победе? Массовку сыграл?

«А как насчет реально оценить свои силы?»