сел за угловой столик.
Он ел, поглядывая на висящую на стене фотографию в прихотливо разрисованной рамке. Таких фотографий в буфете висело шесть, и все они могли вызывать лишь недоумение. Обычные улицы. Ни людей, ни собак, ни одно из попавших в кадр зданий не назовешь красивым, и совершенно непонятно, зачем эти безликие картинки понадобилось увеличивать, вставлять в рамку и вешать на стены, которые они определенно не украшали.
Ральф рассматривал ближайшую из фотографий, думая о том, что с его уходом и она, и все остальные окончательно превратятся в загадку, потому что после его ухода никто уже не будет знать, что снимки эти сделаны Летунами. Просто Наружность. Они снимали ее как попало, важен был сам факт, приносили свои трофеи в Дом, увеличивали, вставляли в рамки, под стекло, и развешивали в безоконной Комнате Ужасов на первом этаже. Комната Ужасов для того и существовала, чтобы выводить из равновесия. Дети Дома любили страшилки. В ужасохранилище имелись и другие экспонаты, но фотографии Наружности являлись бесспорным гвоздем экспозиции.
Потом создатели Комнаты Ужасов ушли, а занявшие их место младшие до того невзлюбили оставленную им в наследство выставку, что ее пришлось ликвидировать. Фотографии перекочевали на третий этаж. Теперешние выпускники их никогда не видели, это произошло еще до их появления в Доме. Ральфу хотелось бы знать, какие чувства вызвали бы они у них. Может быть, просто удивление?
Снимки были сделаны марсианами. С полной отстраненностью. Наружность как она есть. С их точки зрения. Не красивая, не уродливая, просто никакая. Подспудно она вызывала неприятные ощущения даже у посторонних.
Ральф смотрел на фотографию, думая о том, что если бы ему предстояло удалиться из Дома в этот безликий, выхолощенный мир черно-белых улиц, он чувствовал бы себя намного хуже, чем чувствует сейчас, и как хорошо, что для него Наружность — не такая, и как жаль, что нельзя поделиться своим знанием и ощущением Наружности ни с кем из них.
Ящер и Акула ворвались в буфет одновременно, разразившись при виде Ральфа ликующими воплями. Крестная вошла тихо и незаметно и молча села за соседний столик.
— Я жду твоего заявления, скотина, а тебя все нет и нет!
Акула подтащил еще один стул, плюхнулся на него и со стоном распустил галстук.
— Потом мы бежим в твой чертов кабинет и находим это чертово заявление на столе! Ты даже не соизволил принести мне его на подпись! Собрался слинять втихую, так?
— Ты же сказал, что не собираешься его подписывать.
Акула покосился на стоящую под столом сумку Ральфа, поморщился и попросил Ящера взять и ему пирога.
— Две порции. Нет, одну. И омлет. И кофе. Мне срочно требуется восстановить силы.
Ящер отошел к окошку раздачи.
Крестная придвинула свой стул ближе к их столу.
— Вы удивили нас и расстроили. Неужели нельзя было обойтись без демонстраций?
Ральф пожал плечами.
— Можно. Но я не привык, что мною манипулируют.
Она вздохнула.
— Никто вами не манипулировал. Вы превратно истолковываете ситуацию.
Они молчали, пока Ящер не вернулся с подносом. Молчали, пока насыщался Акула. Руки Крестной лежали на столе — ладонь к ладони, белоснежные манжеты подчеркивали несвежесть скатерти, до ее появления выглядевшей вполне чистой. Ральф знал, что Крестная будет сидеть неподвижно, пока он не допьет свой чай, пока не наестся Акула, пока не перестанет ерзать Ящер. Как статуя. Ей не требуется занимать чем-то руки или рот, менять позу, говорить о пустяках, она умеет просто ждать. Это было невыносимо.
— Из вас получился бы хороший снайпер, — сказал Ральф.
— Простите?
Акула наставил на Ральфа вилку:
— Заметь, сам ты ничего не предложил. Ничего! А когда люди, мучительно ищущие выход из ситуации, внесли свои предложения, воспринял их в штыки и немедленно самоустранился. По-твоему, это честно? Вот чем тебе не понравилось решение о переносе даты? Оно ведь тебе тоже пришлось не по вкусу, я это заметил.
— Тогда ты наверняка заметил, что с этим решением я не спорил. Оно мне не нравится, но вполне может сработать.
— Ага! — воскликнул Акула. — Тебе не понравилось, что ты не включен в число посвященных, так?
— Не так. Точная дата меня не интересует. Тем более что вычислить ее будет несложно.
— Тогда чем, собственно, вам не понравилось это решение? — поинтересовалась Крестная.
— Жестокостью.
Его удивило негодование, отразившееся на лице Крестной.
— Жестокостью? — переспросила она, и голос ее дрогнул от сдерживаемых эмоций. — По-вашему, это более жестоко, чем то, что произошло шесть лет назад?
— Нет. Поэтому я и не стал спорить.
Крестная смотрела на него, поджав губы. Не в первый раз Ральфу показалось, что она играет. В данный момент изображалось негодование, которого она не испытывала. Он не понимал, зачем ей это нужно, как не понимал, зачем она пришла уговаривать его остаться, сделав все возможное, чтобы он ушел. Он не понимал настолько многого из того, что делала эта женщина, что это уже начинало его утомлять. Акула с Ящером так увлеклись происходящим, что позабыли про свой кофе. Выражениями лиц они напоминали двух престарелых Логов. То же откровенное, беспардонное любопытство.
— Первое предложение — это обман, — сказал Ральф. — А второе — насилие. Насилия над своими подопечными я не потерплю.
Акула шумно выдохнул.
— Нельзя ли не так категорично? У меня от твоих выражений зубы начинают болеть.
На лице Крестной застыла смесь отвращения и усталости.
«А она краснеет от шеи, — подумал Ральф. — И это ее сильно старит. Чего она добивается? Власти? Главенствующего положения? Там, где скоро не над кем будет главенствовать? Или настолько боится выпуска, что действительно ищет выход из ситуации, а методы, которыми она при этом действует, просто свойство ее натуры?» Он не верил в это. Не верил в ее страх, во внезапно возникшее желание поверховодить и меньше всего в то, что она просто самозабвенно выполняет распоряжения директора. Крестная не была ни пуглива, ни услужлива, ни глупа, и то, что он не понимал ее мотивов, делало его уязвимым. Он не знал, с чем борется.
— Итак, — сказала Крестная, — нам остается положиться на вас. Если вы уверены в том, что ни один из ваших подопечных не представляет угрозы для остальных в момент выпуска, мы постараемся проникнуться вашей убежденностью и не станем принимать никаких дополнительных мер.
— Я вовсе не испытываю такой уверенности, — сказал
