– Милая! Что ты? – долетел до нее изумленный шепот, и Мария, зажмурясь, чтобы не видеть это лицо, сдавленно выкрикнула:
– Не троньте меня, сударь! Как вы смеете?! Думаете, ежели государь отверг меня, а батюшка в бесчестии, я сделалась легкою добычею для первого же мужчины?!
– Да что ты? – махнул он рукою. – Окстись, как можно подумать?.. Я люблю тебя до смерти, ты знаешь, я жизни без тебя не мыслю! Доверься мне, бежим. Я увезу тебя в Петербург, мы скроемся. Что мне твой батюшка, моя родня? Да на всем свете только мы! Уедем из России, у меня друзья во Франции, нам помогут… мы…
– А вы бы, сударь, меня спросили, согласна ли я? – еле выговорила Маша, задыхаясь от бессилия: да он ничего не понимает! Неужто она для него – то же, что для юного Сапеги, для государя, для Бахтияра: красивая кукла в оборочках, которую можно швырнуть на землю, на царское ложе, на сено, измять, сломать, бросить в седло, увезти за тридевять земель, опозорить, уничтожить? И он, значит, и он…
– Я думал… да разве ты не знаешь, что я люблю тебя больше жизни, а ты любишь меня? – пролепетал вконец ошалевший от изумления князь Федор. – Разве нужны слова меж нами?
– Нужны, – подобралась Маша. – Нужны, чтоб я могла сказать: я вам не девка! Я дочь Александра Данилыча Меншикова! Моя честь – это его честь, а его позор – мой позор. Я вам не пара, князь!
– Об этом мне судить! – выкрикнул Федор, мгновенно перейдя от отупелого оцепенения к ярости. – Что вы говорите тут, сударыня, не пойму? Это же бесчеловечно!
– Уходите, уходите! – всхлипнула в голос Маша. – Вам своя дорога, нам – своя! Это все морок наморочился, забудьте все!
– А если я скажу, что не смогу тебя забыть? – проговорил он чуть слышно. – Что жизнь мне без тебя не мила? Что я для тебя на плаху готов, на дыбу? Да знаешь ли ты, что я для тебя…
Он хотел сказать: «Да знаешь ли ты, что я для тебя сделал?!» – и осекся.
Александр Данилыч Меншиков, оживленный, веселый, потряхивая тугими локонами вороного парика, безотчетно стиснувший в зубах фарфоровую фигурку королевы Марго с отравленным венцом, возник перед его глазами.
«Что я для тебя сделал… сделал… сделал… – звенело в голове. – Я уничтожил твоего отца, его величие, твое будущее, славу, трон, уготованные тебе! Я это сделал для себя, для своей любви… не для тебя!»
Как-то вдруг, внезапно явилась догадка: не перенести Марии унижения, что первое объяснение в любви она услышала от него не средь парадных зал или роскошных садов, а на мятом сене, в запахе конского навоза. И это тоже его вина. Чтo же еще?
– Ради бога, прости… – протянул он руки, но Мария отпрянула, вовсе вжавшись в стенку:
– Прочь, прочь подите!
Сзади громко заскрипела дверь, светлая дорожка пролегла по конюшне.
Маша вскрикнула, князь Федор резко обернулся, рявкнул на черную неразличимую фигуру, застывшую в проеме:
– Вон пошел, дурак!
– Мы еще поглядим, кто дурак! – раздался негромкий, вкрадчивый смешок, и чья-то рука так рванула князя Федора за ворот, что он оказался распростертым на земле, а к лицу его уже летел крепко сжатый кулак, когда новый вопль Марии остановил ее нежданного защитника:
– Не смей, Бахтияр!
Черкес жадно, неутоленно сверкнул очами.
– Все равно убью! – выдавил свирепо, с явной неохотой поднимаясь и оставляя князя Федора распростертым на грязном полу. И уже совсем другим голосом, певучим, самозабвенным: – Позвольте помочь, ваше сиятельство. Извольте встать, вот так… Пойдемте, батюшка ваш очнулись, кличут вас.
Маша оперлась на его руку, отряхнула юбку – Бахтияр заботливо обирал приставшие соломинки – и вышла, оглянувшись на князя Федора, который так и остался валяться на спине, словно полураздавленный жук.
13. Отец Вавила
В девятом часу утра была смена караула: на башенках часовые исчезали, а потом появлялись. Сразу после полудня в крепость въезжала телега с продуктами: присылали из деревень. После обеда солдат иногда отпускали из крепости: Савка выведал, что Александр Данилыч выплачивал каждому охраннику по копейке в день на мясо и рыбу; эти деньги шли им помимо казенного довольствия и выдавались на руки, а Степан Пырский, начальник караула, человек к заключенным ретивый, но к своим не злой, частенько разрешал охране пойти прогуляться хоть в город, хоть в ближнюю деревню, следя лишь за тем, чтобы в крепости всегда оставалось довольно народу. Ну а поскольку команда Пырского состояла из 70 человек, несколько гулявших погоды не делали. Вот и два часа назад ушли трое, но скоро должны вернуться: до вечера сидеть по кабакам запрещалось строжайше.
Сзади громко застучали конские копыта по твердой, промерзшей земле, и князь Федор неохотно отвел от глаз подзорную трубу.
– Барин! – послышался осторожный Савкин голос. Какой-то слишком уж осторожный…
Князь Федор оглянулся: Савка поглядывал боязливо.
– Ну, что? – спросил князь, стараясь говорить ровно, а потом подумал: да чего ему комедию ломать перед вернейшим слугою, коему ведомы все его тайные чаяния? И дал волю волнению, раздиравшему сердце: – Ну что?! Узнал?
– Узнал, – несмело ответил Савка. – Пырский сообразно инструкции должен оставаться постоянно при их сиятельстве светлейшем князе Александре Данилыче в качестве надзирателя за его поступками. Ворота в крепости запираются по пробитии вечерней зари и остаются запертыми до пробития утренней зари.
– Да это я знаю, про ворота! – нетерпеливо перебил князь Федор. – А что караул-то? Ну, говори, не томи!
– Караул стоит постоянный, – нехотя буркнул Савка. – Часовые стоят на всяком этаже, по двое. Ни через кого посылать писем нельзя мимо Пырского. Писать тоже нельзя иначе, как в присутствии Пырского. Слухи ходят, что в январе придет в крепость новая команда с другим начальником, Мельгунов ему фамилия, а он сущий пес цепной. Даже солдатики жалеют узников, мол, Мельгунов им вообще дышать не даст воздухом!
Выпалив все это одним духом, Савка зажмурился, боясь глядеть, какое лицо сделается у князюшки. Савка, разумеется, был крепостным, однако же он был еще и молочным братом князя Федора, они выросли вместе, почти никогда не разлучались, даже за границей, и Савка все боли и страдания барина ощущал как свои.
Раздался странный металлический звук. Савка испуганно встрепенулся, приоткрыл глаза, но это князь Федор всего лишь резким движением сложил походную подзорную трубу, некогда подаренную ему великим государем, и спрятал ее в чехольчик у пояса.
Руки его дрожали от ненависти. «Мальчишка, злобная тварь!» – думал он о том, по чьей воле отдавались бесчеловечные приказания, однако в глубине души понимал, что не только царя следует винить в напастях, одна за другой настигающих Меншикова. Двенадцатилетний мальчик лишь подписывал приказы: науськивали же его и лелеяли в нем жестокость враги Меншикова, которым все было мало и которые не оставляли его и во время пребывания в Раненбурге. Долгоруковы особенно старались погубить Алексашку, чтобы самим стать на той высоте, с какой был низвергнут всесильный временщик!
