– Мы тоже не будем присягать другому! – переглянувшись, тут же заявили здоровяки – Кооршак и Юмал.
И напрасно Баурджин убеждал, что это – для их же пользы.
– Ты просто хочешь нас обидеть, нойон! Не знаем, уж чем мы перед тобой провинились.
– Ладно, – десятнику скоро надоело спорить. – Будь по-вашему, пусть уж все остается, как есть, в конце концов, быть может, всем нам придется погибнуть и к своим не вернется никто. Я вовсе не хотел вас обидеть, а…
– Мы прекрасно поняли тебя, нойон! – невежливо перебил Гамильдэ-Ичен. – Ведь по воинским законам кочевий десяток, не уберегший своего вождя, подлежит смерти. Если ты собрался умереть, Баурджин-нойон, – знай, мы тоже умрем вместе тобой!
– Эх! – с улыбкой махнул рукой Кооршак. – Хорошо сказал парень! Верно и красиво… я б так не смог!
– О, мой верный Гамильдэ-Ичен! – подойдя ближе, Баурджин порывисто обнял парнишку. – Верные друзья мои… Что ж, коль уж вы так хотите… будете помогать уйти остальным! Гаарча, Хуридэн – а вас я все же попрошу дать клятву моему побратиму. В случае чего вы отомстите за нас!
– О, мы так и сделаем, Баурджин-нойон! Как скажешь, – Гаарча льстиво заулыбался, а толстощекий Хуридэн усиленно закивал. Да, эти парни вовсе не собирались за кого-то там умирать. Впрочем, Бог им судья.
Остальных Баурджин расставил по местам уже вечером. Здоровяков – у пропасти, Гамильдэ-Ичена – на горушке, за целым рядом настороженных самострелов. Гаарча с Хуридэном укрылись вместе с десятком Кэзгерула в лесочке, но не в той стороне, где самострелы и Гамильдэ-Ичен, а гораздо ближе к обходной тропе. Спрятались. Кэзгерул, правда, явно обиделся на своего анду – уж как порывался вчера остаться с ним, и как долго пришлось его уговаривать Баурджину. Уговорил-таки кое-как. Ты, сказал, не за себя сейчас отвечаешь, а за других – вот и отвечай, да как можно лучше.
– Ну, не дуйся, анда! – Баурджин все ж таки улучил момент, хлопнул по плечу побратима. – Поверь, я вовсе не горю желанием поскорее покинуть этот мир. Сколько еще тут не выпито хмельного, сколько не познано дев! Нет, рано мне спешить на тот свет, рано!
Кэзгерул встрепенулся:
– Рад слышать такие слова, брат! Если все сложится – я буду ждать тебя на равнине семь дней… нет, девять!
– Ну-ну, уймись, друже! Вполне достаточно трех.
Уже начинало темнеть, как всегда в горах – быстро. Вот только что было еще достаточно светло и вдруг – раз: темнота, хоть глаз выколи! Бархатно-черная ночь словно бы упала на землю, набросилась, выскочив из какого-то тайного укрытия, вонзая острые клыки редких из-за облачности звезд в остатки еще голубеющего неба, окрашенного зловещим багрянцем заката. Ветер утих, и от того, кажется, стало еще страшнее – мерцающие в разрывах черных облаков звезды казались злобными глазами ночных демонов. На той стороне – с вершины горы, куда поднимался сейчас Баурджин, было хорошо видно – разложили костры и пели протяжные песни.
Нападут! – осторожно ступая, думал юноша. – Обязательно нападут! Иначе б не вели себя так беспечно… Нарочито беспечно! Мол, смотрите все, слушайте – сидим вот сейчас и честно отдыхаем… как немцы 22 июня на польско-советской границе! Тихо, спокойно, благостно… Постреливали только, гады, да и самолеты со свастикой то и дело нарушали воздушную границу. Командование же твердило одно – не поддаваться на провокации! Не поддаваться! А вдруг – артподготовка, бомбежки наших городов и сел… И голос Молота по радио – война. Это уж потом выступил Сталин – «братья и сестры». Как ненавидел его в тот момент Дубов! Ну, как же так можно было? Ведь ясно по сути, что такое фашизм… И только потом уже понял, а ведь в чем-то прав был вождь. Для Германии – не только для гитлеровской, война на два фронта означала верную и скорую смерть, как уже было в Первую Империалистическую. Что же, выходит, Гитлер сам себе враг? Бросился на СССР, оставив за собой непобежденную Англию… решился-таки на самоубийство. Правда, пер, как паровой каток – к лету сорок второго докатился аж до Волги! И долго потом пришлось выгонять… Кроваво и долго…
– Эй, Гамильдэ-Ичен! – поднявшись на вершину горы, тихо позвал юноша.
– Я здесь, Баурджин-нойон!
– Задачу помнишь?
– Конечно, нойон. Метать стрелы, пока ты не подашь знак, потом – на лошадь, потом – с лошади, в ущелье, ну, там где ручей.
– Молодец, – похвалил Баурджин. – Смотри, завтра стрельбой не увлекайся. Нам врагов не перебить, заманить надо. Прикидываешь?
– Да, – согласился плохо видимый в темноте Гамильдэ-Ичен, потом немножечко помолчал и снова подал голос, правда, уже тише. – А можно кое о чем тебя спросить, Баурджин-нойон?
– Ну, спроси, – Баурджин усмехнулся. – За спрос монет не берут!
– Зачем ты сейчас всех спасаешь? И сам рискуешь больше других… я ж понимаю. Ведь тот же Жорпыгыл, будь он на твоем месте, просто выставил бы сейчас всех в засады, а сам бы уехал, куда глаза глядят, бросил бы воинов, отсиделся бы где-нибудь…
– Как крыса!
– Ну, он же вождь!
– И я – десятник, – негромко отозвался Баурджин. – Пусть маленький, но командир. А значит, не только за себя, но и за всех вас, за весь десяток ответственный. Не только о себе, но в первую голову о вас, о бойцах, думать должен.
– Нойон не должен думать о простолюдинах!
– О бойцах, Гамильдэ-Ичен, о бойцах… Вот если они не будут уважать своего командира, пойдут ли за ним в смертный бой?
– Пойдут! – убежденно отозвался парнишка. – Потому что, если в бою погибнет нойон, по неписаным законам предадут смерти всех его воинов. И это справедливо!
– Справедливо? – Баурджин усмехнулся. – Ладно, пусть так. Только я не хочу такой справедливости, а хочу, чтобы вы уважали меня не только за страх, но и за совесть. Только тогда я могу на вас положиться.
– О, мы уважаем тебя, нойон, и готовы за тебя умереть не из страха, а, как ты сейчас сказал, по совести.
– Хорошо, если так… Только, Гамильдэ-Ичен, помни – лишь плохой воин стремится к смерти. Умереть ведь легко. Подставить свою шею под шальную стрелу – долго ли? Много ли ума надо? А вот нанести врагу урон, перехитрить его, пересилить и самому выйти из боя живым – вот это потруднее будет, чем просто помереть. Ведь так?
Гамильдэ-Ичен помолчал:
– Ну, наверное, так.
– Вот! А ты говоришь! Не страшно тебе?
– Страшно, – признался Гамильдэ-Ичен. И тут же торопливо поправился. – Не врагов страшусь и не смерти, а златовласой девы в золотой юрте – Кералан-Дара – ужасного демона в женском обличье!
– Что еще за Кералан такая?
– О, историю эту я слыхал еще от своего учителя, уйгура. Хочешь, господин, расскажу? – Парнишка явно был рад, что хоть кто-то сейчас его слушает, что хоть кто-то есть сейчас рядом. Тем более такой смелый и благородный человек, как Баурджин-нойон.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
