И вот в самый разгар каких-нибудь таких фаустовских поползновений поднимает голову боль, и тогда единственное желание — чтобы время ускорилось. Так все и тянется — беспорядочный топот, туда-сюда, вверх-вниз, от холодного к горячему, далее по циклу.
Понятия не имею, сколько дней или часов прошло после того, как презентовал Хаасту мою побасенку. В данный момент бумагу извожу медпунктовскую; все так же валяюсь в изоляторе, все так же мучаюсь.
27.
Хуже всего было сразу, как дописал «Скиллимэна», — средней силы припадок, в ходе которого развилась не иначе как истерическая слепота.
Вообще-то я всегда предполагал, что если ослепну, придется кончать с собой. Какая еще может быть пища для ума, кроме света?
Музыка — это, в лучшем случае, своего рода эстетический суп. Я не Мильтон и не Джойс. Как однажды написал Янгерман:
Глаз посильнее, чем ухо;Глаз видит, а глупое ухоТолько для слуха.
К чему я бы с тоской добавил:
Вах, Сулико! Слепцу легкоРазвесить уши.Как далекоЗаходит мысль, дорогуши!
Слишком мне хреново, чтобы думать, чтобы чем-то заниматься.
Четкое ощущение, будто каждая мысль тяжело давит на швы в моем больном мозгу. Хоть трепанацию делай!
28.
На прикроватной тумбочке скопилась весьма внушительная груда записок от Хааста. Простите, Ха-Ха, но как-нибудь попозже.
Коротаю время, разглядывая графин с водой, фактуру льняной ткани, из которой скроена пижама; не хватает солнца.
Эх, чувственность выздоровления!
29.
У Хааста масса претензий к «Скиллимэну, или Демографическому взрыву». В первую очередь, что это очернительство. Ментальность у Ха-Ха — настоящего издателя. То, что сочинение мое местами соответствует истине (Скиллимэн действительно женился на немецкой девушке по имени Мина; мать ее действительно живет в Дахау; у них действительно пятеро детей), лишь усугубляет мою вину в глазах Хааста.
(- Усугубляет?.. — мечтательным эхом отзывается Хааст).
Не забывайте, дражайший мой тюремщик, что на рассказ вы напросились сами; мое намерение заключалось единственно в том, чтобы развить тезис: человек Скиллимэн дрянной. Дряннее в моей практике просто не попадалось. Он занят поисками святого Грааля Армагеддона. Тип настолько нелюбимый камнем должен кануть в самых что ни на есть нижних кругах дантова ада: под Флегетоном, ниже рощи самоубийц, за кольцом чернокнижников, в самом сердце Антеноры.
30.
Заходил Хааст. Что-то с ним творится — и мне никак не понять что. То и дело он на полуслове обрывает какую-нибудь очередную банальность и пялится во внезапно повисшую тишину — как будто посредством оной банальности все вокруг в мгновение ока преобразилось в хрусталь.
Что на него нашло? Чувство вины? Нет, подобные понятия Ха-Ха все еще чужды. Скорее, расстройство желудка.
(Вспоминается одна приписываемая Эйхману реплика: «Всю жизнь я боялся только не знал чего»).
В шутку я поинтересовался, уж не вызвался ли часом и он — добровольно принять паллидин. Отрицательный ответ свой он попытался тоже свести к шутке, но видно было, что такое предположение его оскорбило.
— Что вдруг? — чуть позже спросил он в том же тоне. — Я что, кажусь умнее, чем раньше?
— Чуть-чуть, — признался я. — А вам не хотелось бы поумнеть?
— Нет, — сказал он. — Определенно нет.
31.
Наконец-то Хааст объяснил, почему Эймей Баск последнее время не видать. Не в том дело, что он уволил ее, — она сбежала!
— Не понимаю, — жаловался он, — и что это ей в голову взбрело! Когда она услышала, что ее выбрали принять участие в эксперименте, восторга были полные штаны. И жалованье положили вдвое против прежнего — при том, что на полном обеспечении!
Я осторожно предположил, что в тюрьме клаустрофобии могут быть равно подвержены как заключенные, так и тюремщики; что решетки для всех одни. Хааста это не убедило.
— Она в любой момент могла взять и закатиться в Денвер, стоило только захотеть. Но ей никогда и не хотелось. Работа ей нравилась, без дураков. Нет, бред какой-то.
— Значит, не так сильно ей это нравилось, как вам кажется.
— А безопасность! — простонал Хааст. — Сколько мы конопатили щели, чтобы ни утечек, ничего, — и все псу под хвост! Одному Богу ведомо, что она собирается делать со всей информацией у нее в башке. Китайцам запродаст! Представляете хоть, что эти мерзавцы устроят, если им в руки попадет паллидин? Они-то церемониться не станут. Ни перед чем не остановятся.
— Вы, конечно, как-то пытались ее искать?
— Как только ни пытались. ФБР, ЦРУ… Разослали ее описание полиции всех штатов. Науськали частные детективные агентства во всех крупных городах.
— Можно было дать фотографию в газетах и по телевизору.
В смехе Хааста прозвучали явно истерические нотки.
— И с момента исчезновения — никаких следов?
— Ни единого! За три с половиной месяца — ни слуху ни духу. Я весь на нервах, сон пропал. Вы вообще понимаете — при желании эта баба может весь проект порушить!
— Ну, если она уже три с половиной месяца воздерживается от решительных шагов, логично было бы предположить, что и дальше будет в том же духе. Наверняка Дамокла в свое время эта мысль изрядно утешала.
— Кого-кого?
— Да был грек такой.
Уже на выходе он укоризненно покосился на меня: тут такое творится, а вы со своими греками. Только греков, с нашими заботами, еще и не хватало.
Как они легко ранимы, наши озабоченные правители. Вспоминается щенячья мордочка Эйзенхауэра на склоне лет, хрупкий джонсоновский имидж — и с самого-то начала кое-как слепленный.
Странное какое-то у меня сегодня настроение, определенно странное. Еще чуть-чуть, и начну сочувствовать королю Карлу! Почему бы и нет, собственно?
32.
Стены определенно подрагивают!
Плюс одышка.
В такие моменты совершенно непонятно, что мною владеет — гений или болезнь.
Неотвратимая модальность невидимого!
33.
Мне уже лучше. Или правильно сказать «цивильней»?
Несколько дней все собирался организовать своего рода музей фактов, на манер Рипли. Последний раз в изоляторе ни с того ни с сего пристрастился к газетам. Вырезок набрался целый альбом, откуда в произвольном порядке и цитирую:
34.
«Хотите верьте, хотите нет»:
В Лос-Анджелесе не стихает волна ошеломительного успеха преподобного Огастеса Джекса, бывшего проповедника из Уоттса. Государственные телекомпании по-прежнему отказывают Джексу в трансляции «Обращения к совести белого человека» — которое буквально за день вознесло бывшего пастора на олимп славы, — характеризуя обращение как «подстрекательское». Отказ никоим образом не воспрепятствовал большинству населения Соединенных Штатов услышать обращение раньше — по радио или на местных телеканалах. Второкурсник университета Мэриленда, на прошлой неделе пытавшийся поджечь в Беверли-Хиллз особняк Джекса стоимостью 90 тысяч долларов, согласился принять предложенную Джексом юридическую помощь — после того, как чернокожий пастор посетил его в камере лос-анджелесской окружной тюрьмы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
