прыскает, а глазами в меня нет-нет да и стрельнет. Глаза у ей зоркие-зоркие, от озорства или еще от чего посверкивают, и узкие, глаза-то, имя все видно, а чё в их – поди угадай!
Попели, как водится, поплясали, поплакали. Я с сеструхой-вострухой и с Татьяной на берег Анисея провожаться пошел, вроде бы как кавалер. У самого сзади на штанах заплатки. Правда, еще при кудрях и одна кудря стоит рубля, а друга – тысячу! Главный это мой козырь – кудрява голова, да и то завтрева, в Даурске забреют. Но покуль – кавалер! А раз кавалер – соответствуй! Никаких я девок никуда еще не провожал, ни с одной не знался и хоть догадываюсь, что делать надо, глаза-то имею, видел чё к чему – Игнаха на глазах моих женихался, – догадываюсь, да не смею. Даже под ручку взять ухажорку боюся. Тут сеструха-воструха хлопнула себя по ляжке и говорит: “Чисто комары заели!” И покуль я соображал – какие комары в октябре? – она от нас хвать в гору и была такова.
Мамочки мои! Последний стражник сбег! Один на один я с девкой остался, и она одна на одну со мною. Ей, может, и привычно – женщины уфимцевского рода все какие-то занозистые, просмешливы, егозисты, на язык и на все другое боевиты: хоть на работу, хоть на учебу, хоть на любовь – ни одна, сказывала Сысолятиха-Шоптоница, цельной замуж не выходила, в седьмом или осьмом колене брюхатеют до замужества…
Этот факт мне вспомнился, растревожил меня и ободрил, и когда Танька, поигрывая глазьми в щелочках, поинтересовалась: “Ну, что мы будем делать?” – я зажмурился да как ахну: “А целоваться!” Она мне: “Ишь ты какой ловкий! Сразу и целоваться! Ты сперва обращенью научись…” – “Некогда, – говорю, – обращенью учиться. Утресь отправка”.
Опустила Танька глаза в берег, потом присела, коленки подолом задернула, зачем-то ладошкой воду погладила, вздохнула:
– Холодный какой Анисей сделался. Еще недавно купались…
Сидим. Молчим. Нехорошо так на сердце, грустно и печально. И говорит мне Татьяна, как большая, взрослая женщина:
– Ладно, Вань, не серчай. Когда вернешься с войны, тогда и поцелуемся…
И пошла в гору по травянистому косолобку, перед утром инеем, как лудой, вылудевшему. Напрямки пошла, без дороги. След темный, прямой, белы носочки намокли, скомкались, на сандали скатились, косыночка голуба на плечи спала, волосья и косички от росы блестят. “Холодно же! Мокро!.. – хотел закричать я. – Дорогой иди, по взвозу!..” – да не закричал, духу не хватило, горло сжало, глаза застить начало, будто кино в клубе от худого напряжения зарябило и в кино том замелькала, заметусилась девушка в нарядном платье, да и ушла от меня в дальнюю даль…
Вот оно какое, мое первое, молодое свиданье было – рандеву грамотея-внучка это дело называет.
На войне был я на главнеющем фронте, на Первом Украинском, в Двадцать седьмой армии, в отдельной минометной роте, приданной гвардейскому пехотному полку, влитом в Двадцать седьмую армию после сражения под Курском и форсирования Днепра.
Поначалу, как водится, я был нерасторопен, мало что соображал и умел, войны по молодой глупости боялся меньше, чем потом, когда набрался опыту и понял, что к чему. А пока набрался ума-опыту, в госпитале повалялся с ранением, покуль без повреждения кости. До ранения до первого, можно сказать, боец я был никакой, мышка в земляной норке: щелкнут по носу – я нырьк в себя и притаился. Люди всякие тоже попадались, как бойцы, так и командиры. Это в кино да в постановках все храбры да умники. А были и такие, что отца-мать заложат. И просто дураки. Так вот, бывало, кто какую дурь порет, похабщину несет – а я во всю рожу рот пялю, будто брехня его мне в удовольствие.
Кровь меня образумила. Кровь и работа. У минометчиков, знаешь, сколько работы? Столько же, сколь у деревенской клячи, только ей сено дают, а минометчик одно лишь и слышит: то не так и не там окопался, то не туда вдарил, то не свою кашу съел, то не туда по нужде сел.
Но раз я взялся рассказывать тебе про женитьбу, про женитьбу и поведаю, про войну нам говорить не переговорить. Тут не на одну ночь хватит, да и дня прихватим. Скажу лишь, что только там, на войне, в минометном расчете, почувствовал я себя человеком. Равноправным. Да и то не вмах костью и характером окреп, боевою кровью повязанную родню обрел и сообщу где угодно: последним в бою не был, робел, конечно, но, как все, в меру. И получил ордена боевой Звезды, Отечественной войны второй степени, медали “За отвагу” и “За Победу над Германией”. Смертей видел – что хвои в лесу, слез – озеро, горя – реки, крови – море, но и поверженного, в кювете, без порток валяющегося, червями до оскала объеденного фашиста зрел. И не стерплю, похвастаюсь: один раз командующего фронтом маршала Конева видел. Издали, правда. А вот командующего армией – как тебя сейчас. Ей-богу, не вру! Ты говоришь, командующего вблизи не видел, а я двоих видал, стало быть, я везучей тебя!..
Было это уж, считай что, в Прикарпатье, близ Западной Украины. Весной было. Ранней. Карусель содеялась такая, что ничего не поймешь: то немцы у нас в окружении, то мы у них, то и немцы и мы в окружении, в чьем – одному Богу известно. Взяли один древний городок. Сдали. Опять что-то взяли, его ж вроде, только уж ночью. Не узнать городишко. Побит, искрошен, весь в дыму. Опять нас в поле боя вытеснили, в село иль местечко какое. Мины на исходе. Патронов по счету. Голова кругом. А тут метель! Ми-и-ила-а-ай! Скажу кому – не поверят. В апреле на Украине трава зелена, цветки по солнцепеку пошли – и метель! Да что метель! Светопреставленье! Видно, и впрямь люди Бога прогневили. Хаты до застрех занесло. С ног валит. А мы бьемся. Немец технику всю в сугробах кинул и на нас толпою. Дело дошло до того, что рубили его на огневых позициях лопатами, топорами. Я как сейчас помню: небо прояснело, на минуты прояснело, клок появился, солнце как очумелое откуль-то в дыру вырвалось, или уж опять же Всевышний его выслобонил – полюбуйтесь, дескать, чады Мои или исчадья, что творите! А ведь косогор по спуску к Оринину – вот и местечка названье вспомнилось! – весь он будто в черной осетровой икре. В черное-то, по снегу белу плывущему, в упор прямой наводкой лупят и малые и большие калибры. Гаубицы-полуторасотки как жахнут осколочным – в черном дыра. Брызги вверх, клочья, лохмотья. И тут же дыра, будто воронка на бурной весенней реке, в пороге закружится, завьется и сором наполнится. Людским сором! О господи! Я по сю пору как во сне это увижу, так и проснусь. А по первости вскакивал и орал. Один раз на пече спал, как подброшусь да как башкой об потолок треснусь – огонь из глаз! Вот ты не смеешься, потому что на своей шкуре все такое испытал. А внучка моя, да и какой иной молодняк – станешь рассказывать – ржут. Им это все вроде как комедия. Не приведи Господи никому такой комедии! Я, покуль внучки не было, как-то не так все об мире и войне переживал. А теперь вот газету скрозь прошерстю, радио послушаю, от телевизору не отрываюсь, когда про международную обстановку говорят, и одна у меня дума: неужто опять? Неужто детей побьют да обездолят, и мою Клавочку тоже?..
Да-а, а немец-то тогда, что ты думаешь? Прошел! Частично, конечно, потрепанный, битый, но прошел. У нас, считай что, нечем его стало бить и некем. Устали мы, обессилели. Упорный вояка немец, ох какой упорный! Шел фашист по руслу речки, что рассекала Оринин пополам. Летом, должно быть, тут сухой лог, но вот по весне речка вскипела. Шел слепой толпой, не выбирая пути, где бродом стречь воде, где обочиной, где по отвесным каменьям. Молчком шел, без выстрела, и кто падал, того уж не подымали, даже не обертывались. Мы по-над речкой лежим, считай что с пустыми автоматами и винтовками. До врага рукой подать. А он идет и идет. Иного вояку в речку уронит, водой катит. Он за каменья хватается, за кусты, но на помощь не зовет.
И вот всякой страсти я натерпелся, страху-ужасти, с ума сойти, сколько испытал – не дай Бог никому, но той речки, того местечка Оринина вовек не забуду. Сказывали, что среди немцев сумасшедших потом много
