Аннушка. Ходила, матушка, и расспрашивала.
Марья Дмитр<евна>. Что же? Что говорил обо мне Павел Григорич? Не слыхала ли ты?
Аннушка. Ничего он, сударыня, об вас не говорил. Если б не было у вас сына, то никто не знал бы, что Павел Григорич был женат.
Марья Дмит<ревна>. Ни слова обо мне? Он стыдится произносить мое имя! Он презирает меня! Презрение! Как оно похоже на участие; как эти два чувства близки друг к другу! Как смерть и жизнь!
Аннушка. Однако же, говорят, что Владимир Павлович вас очень любит. Напрасно, видно, батюшка его старался очернять вас!..
Марья Дмит<ревна>. Да! Мой сын меня любит. Я это видела вчера, я чувствовала жар его руки, я чувствовала, что он всё еще мой! Так! Душа не переменяется. Он всё тот же, каков был сидящий на моих коленах, в те вечера, когда я была счастлива, когда слабость, единственная слабость, не могла еще восстановить против меня небо и людей!
(Закрывает лицо руками.)
Аннушка. Эх, матушка! Что плакать о прошедшем, когда о теперешнем не наплачешься. Говорят, Павел Григорич бранил, да как еще бранил, молодого барина за то, что он с вами повидался. Да, кажется, и запретил ему к нам приезжать!..
Марья Дмитрев<на>. О! Это невозможно! Это слишком жестоко! Сыну не видаться с матерью, когда она. слабая, больная, бедная, живет в нескольких шагах от него! О нет! Это против природы… Аннушка! В самом деле он это сказал?
Аннушка. В самом деле-с!..
Марья Дмит<ревна>. И он запретил моему сыну видеть меня? Точно?
Аннушка. Запретил-с, точно!
Марья Дмит<ревна> (помолчав). Послушай! Он думает, что Владимир не его сын или сам никогда не знавал матери!
(Ветер сильнее ударяет в окно. Обе содрогаются.)
И я приехала искать примиренья? С таким человеком? Нет! Союз с ним значит разрыв с небесами; хотя мой супруг и орудие небесного гнева, но, творец! Взял ли бы ты добродетельное существо для орудия казни? Честные ли люди бывают на земле палачами?
Аннушка. Как вы бледны, сударыня! Не угодно ли отдохнуть? (Смотрит на стенные часы.). Скоро приедет доктор: он обещался быть в 12 часов.
Марья Дмитр<евна>. И приедет в последний раз! Как смешна я кажусь себе самой! Думать, что лекарь вылечит глубокую рану сердца! (Молчание.) О! Для чего я не пользовалась тысячью случаями к примирению, когда еще было время. А теперь, когда прошел сон, я ищу сновидений! Поздно! Поздно! Чувствовать и понимать это напрасно, вот что меня убивает. О раскаяние! Зачем за мгновенный проступок ты грызешь мою душу. Какое унижение! Я принуждена под другим именем приезжать в Москву, чтоб не заставить сына моего краснеть перед миром. Перед миром? Это правда, собрание глупцов и злодеев есть мир, нынешний мир. Ничего не прощают, как будто сами святые.
Аннушка (посмотрев в окно). Доктор приехал.
(Доктор входит.)
Марья Дмитр<евна>. Здравствуйте, Христофор Василич. Милости просим!
Доктор (подходит к руке). Что? Как вы?
Марья Дмитр<евна>. Благодаря вам, мне гораздо лучше!
Доктор (щупая пульс). Совсем напротив! Совсем напротив! – вы слабее! У вас желчь, действуя на кровь, производит волнение! У вас нервы ужасно расстроены. Вот я ведь говорил, вам надобно лечиться долго, постепенно, по методе, а вы всё хотите вдруг!
Марья Дмит<ревна>. Но если недостает способов?
Доктор. Эх, сударыня! Здоровье дороже всего! (Пишет рецепт.)
Марья Дмитр<евна>. Откуда вы теперь, Христофор Василич?
Доктор. От господина Арбенина.
Марья Дм<итревна>, Аннушка (вместе). От Арбенина! (Обе в замешательстве.)
Доктор. А разве вы его знаете?
Марья Дмит<ревна>. Нет! А кто такое Арбенин?
Доктор. Этот господин Арбенин, коллежский асессор, в разводе с своей женой – то есть не в разводе, а так: она покинула мужа, потому что была неверна.
Марья Дмит<ревна>. Неверна! Она его покинула?
Доктор. Да, да – неверна! У нее, говорят, была интрига с каким-то французом! У этого же Арбенина есть сын, молодой человек лет 19-ти или 20-ти, шалун, повеса, заслуживший в свете очень дурную репутацию: говорят даже, что он пьет. Да, да! Что вы на меня так пристально глядите? Все, все жалеют, что у такого почтенного, известного в Москве человека, каков господин Арбенин, сын такой негодяй! Если его принимают в хорошие общества, то это только для отца! И еще, вообразите! Он смеется всё надо мной и над моей ученостью! Он – над моей ученостью? Смеется?!
Марья Дмит<ревна> (в сторону). Личность! Я отдыхаю!
Доктор. Ах! У вас лицо в красных пятнах! Я говорил, что вы еще не совсем здоровы!
Марья Дмит<ревна>. Это пройдет, господин доктор! Благодарю вас за новость – и позвольте мне с вами проститься! Вы почти знаете, в каком я положении! Я скоро еду из Москвы! Недостаток в деньгах заставляет меня возвратиться в деревню!
Доктор. Как! Не возвративши здоровья?
Марья Дмит<ревна>. Доктора, я вижу, не могут мне его возвратить! Болезнь моя не по их части…
Доктор. Как? Вы не верите благому влиянию медицины?
Марья Дмит<ревна>. Извините! Я очень верю… однако не могу ею пользоваться…
Доктор. Есть ли что-нибудь невозможное для человека с твердой волею…
Марья Дмит<ревна>. Мне должно, моя воля – ехать в деревню. Там у меня тридцать семейств мужиков живут гораздо спокойнее, чем графы и князья. Там, в уединении, на свежем воздухе мое здоровье поправится – там хочу я умереть. Ваши посещения мне более не нужны: благодарю за всё… позвольте вручить вам последний знак моей признательности…
Доктор (берет деньги). Однако вы еще очень нездоровы! Вам бы надобно…
Марья Дмитр<евна> (значительно взглянув на него). Прощайте!
(Доктор, раскланявшись, уходит с недовольною миной.)
Этот человек в состоянии высосать последнюю копейку!
Аннушка. Вы совсем расстроены! Ваше лицо переменилось! Ах! Сударыня! Присядьте, ваши руки дрожат!
Марья Дмит<ревна>. Мой сын имеет одну участь со мной!
Аннушка (поддерживая ее). Видно, вам, сударыня, так уж на роду написано – терпеть!
Марья Дмит<ревна>. Я хочу умереть.
Аннушка. Смерть никого не обойдет… зачем же звать ее, сударыня! Она знает, кого в какой час захватить… а назовешь-то ее неравно в недобрый час… так хуже будет!.. Молитесь богу, сударыня! Да святым угодникам! Ведь они все страдали не меньше нас! А мученики-то, матушка!..
Марья Дмитр<евна>. Я вижу, что близок мой конец… такие предчувствия меня никогда не обманывали. Боже! Боже мой! Допусти только примириться с моим мужем прежде смерти; пускай ничей справедливый укор не следует за мной в могилу. Аннушка! Доведи меня в мою комнату!
(Уходят обе.)
Сцена IV[89]
17-го октября. Вечер.
(Комната студента Рябинова. Бутылки шампанского на столе и довольно много беспорядка.)
(Онегин, Челяев, Рябинов, Заруцкий, Вышневский курят трубки. Ни одному нет больше 20<-ти> лет.)
Снегин. Что с ним сделалось? Отчего он вскочил и ушел не говоря ни слова?
Челяев. Чем-нибудь обиделся!
Заруцкий. Не думаю. Ведь он всегда таков: то шутит и хохочет, то вдруг замолчит и сделается подобен истукану; и вдруг вскочит, убежит, как будто бы потолок проваливался над ним.
Снегин. За здоровье Арбенина; sacredieu![90] он славный товарищ!
Рябинов. Тост!
Вышневский. Челяев! Был ты вчера в театре?
Челяев. Да, был.
Вышневский. Что играли?
Челяев. Общипанных разбойников Шиллера.[91] Мочалов ленился ужасно; жаль, что этот прекрасный актер не всегда в духе. Случиться могло б, что я бы его видел вчера в первый и последний раз: таким образом он теряет репутацию.[92]
Вышневский. И ты, верно, крепко боялся в театре…
Челяев. Боялся? Чего?
Вышневский. Как же? – ты был один с разбойниками!
Все. Браво! Браво! Фора! Тост!
Снегин (берет в сторону Заруцкого). Правда ли, что Арбенин сочиняет?
Заруцкий. Да… и довольно хорошо.
Снегин. То-то! Не можешь ли ты мне достать что-нибудь?
