Бойцов привел старший лейтенант Китаев. Все они очень устали, были голодны, прямо валились с ног. Мы их накормили обедом и устроили отдыхать в укрытии.
Немцы все подбрасывали новые подкрепления. Восемнадцатого им удалось прорвать линию обороны мыса Тахкун. Они начали заходить с фланга, чтобы отрезать нас от пристани. Мы получаем приказ: «Снарядов не жалеть. Стрелять до последнего».
Открываем ураганный огонь и всю ночь без отдыха бьем по гитлеровцам.
От беспрестанного огня орудия раскалились. К стволам нельзя подойти близко. В дотах жара, дышать нечем. А комендоры не жаловались. Работали полуголыми. От копоти черными как черти стали и одним только интересовались: «Куда стреляем? Корректируют ли наш огонь?»
Старший лейтенант Галанин не любил стрелять по площади. У него в трех местах корректировщики сидели. И сам в перископ наблюдал. Он уже двое суток не спал, на ногах стоять не мог: то почти на перископе висит, то опустится на колени, спиной в стенку упрется и командует. Все расчеты в уме делал. Телефонисты его с полуслова понимали.
Подающие механизмы нагрузки не выдержали: стали выходить из строя. Артиллеристы перешли на ручную подачу. В расчете первой стотридцатки Степанов устали не знал. Здоровенный парнюга! Тяжелые снаряды играючи принимал и с ходу заталкивал. Я У него спрашиваю:
— Устал?
Он черный как негр, только зубами блеснул.
— Нет, — говорит. — Пусть фрицы и не надеются, сил у меня хватит.
А ребята из расчета смеются:
— Наш Степанов может так снаряд подать, что он без пороха из ствола вылетит.
В общем, не унывали, никто сдаваться не думал.
Днем немцы принялись из минометов по нашей батарее бить. Воют мины противно, разрываются, словно кашляют. Во все стороны осколки разбрасывают. Но у нас все в укрытии. Никто не пострадал.
Потом авиацию напустили. Мы от нее из пулеметов отбивались. Раз даже по «мессершмиттам», летевшим с моря, из пушек залп дали.
Больше с моря они уже не налетали, но бомбили нас долго, носа не давали высунуть. А улетали — мы опять за свое: из всех пушек огонь открывали. Выдержали и самую тяжелую бомбежку.
Девятнадцатого ночью у нас боезапас к концу подошел, только по снаряду на пушку осталось.
Забили мы стволы прибрежным песком, протянули от спусковых механизмов длинные тросы, вышли из дотов и в узкой траншее залегли.
Галанин скомандовать не может: слезы его душат. А ведь какой крепкий человек был! Нервы не выдержали. Я вместо него скомандовал:
— Залп!
Дернули комендоры за тросы — и последний раз грохнули наши пушки, озарив небо и лес оранжевым пламенем. Залп был раскатистым, потому что разворотило все стволы. Пушки непригодными стали.
Начальство нам приказало отходить к маяку. Пообещало, что там будут ждать мотоботы.
Мы собрались у КП. Подсчитали — все пятьдесят человек налицо.
Разобрали мы ручное оружие, сумки от противогазов патронами заполнили, гранатами увешались и, выдвинув вперед разведку, пошли к маяку.
Маяк не светился. Он был давно погашен. Но мы точно вышли к крайней полоске полуострова. Смотрим — море пустынно, никаких посудин. Даже лодок не видно.
Уже третий час ночи. Вокруг стрельба, ракеты взлетают. Какие-то бойцы бегут. Видят, что мы в морской форме, спрашивают: «Где тут на пароходы грузятся?» — «Не знаем, говорим, сами ищем».
Час ждем, два. Мотоботов нет. Скоро светать начнет. Летчики увидят нас — истребят. Без зениток их не отгонишь.
Я предложил вернуться на свою батарею, залечь в траншеи и отбиваться. Все-таки не зря погибнем. Но командир так устал, что никуда идти не пожелал. Уселся под сосну, закрыл глаза и спит.
Оказывается, если человек сильно спать хочет, то на все ему наплевать, даже плен и смерть не пугают. Я принялся тормошить Галанина, а он уже ничего не чувствует, словно обмер или сознание потерял: глаза крепко сомкнуты, побледнел, от толчков всхрапывает.
На востоке полоска высветилась. Ко мне младший сержант Концов подходит.
— Товарищ военком, здесь дольше оставаться нельзя. Отпустите меня с десятью бойцами — партизанить будем.
— А вы уверены в ребятах? Сумеют партизанскую жизнь выдержать?
— Уверен. Мы третий год вместе служим, как братья стали.
Ну что ж, думаю, пусть идут и воюют. Такие крепыши, если обозлишь, многих фрицев истребят. Не скоро их поймаешь и обезвредишь.
— Идите, говорю, партизаньте. Но дисциплину и морское братство не забывайте.
— Будьте спокойны, не подведем, — отвечает. — Все уже обговорено.
Поцеловал я младшего сержанта и говорю:
— Уходите потихоньку, чтобы другим души не бередить.
Осталось нас сорок человек. Светать начало. Вот — вот фрицы огонь по отряду откроют, а нам отвечать нечем. Гранаты далеко не полетят.
Галанина не растормошить. Единолично принимаю решение вернуться на батарею. Оставляю на берегу двух связных, приказываю уложить старшего лейтенанта на плащ-палатку и по очереди нести.
Вернулись мы на батарею, круговую оборону заняли, два зенитных пулемета в укрытии установили. Ждем налета авиации, а на душе нехорошо: «Неужели нас бросили на острове и никакие корабли не подойдут?» Тошно воевать с такой мыслью.
Вдруг связной прибегает. Голос радостный:
— Мотоботы в море показались… К маяку подходят.
Я давай Галанина будить. Думаю — поспал и хватит. А его так разморило, что глаза открыть не может. Ни ноги, ни руки не подчиняются.
— Уходите, — говорит, — я здесь останусь. Не возитесь со мной.
Но разве бросишь товарища. Мы его на руки подхватили — и бегом к морю.
Подходим к маяку и видим: мотоботы вдали стоят, к берегу приблизиться не могут. Обмелело вокруг, из воды камни торчат.
У нас два топора были и тесак. Мы давай в лесу сухостой валить и плоты на берегу вязать.
Наша работа привлекла к себе внимание бойцов, отбившихся от своих частей. Окружили, не дают плоты на воду спустить, отталкивают краснофлотцев, торопятся вскочить первыми.
Пришлось вытащить пистолет и стеной выставить вооруженных краснофлотцев. Только после этого удалось плоты на воду поставить.
Заняли мы четыре мотобота и двинулись в море. Прошли мили три, видим, с норда два «лаптя» — финские гидросамолеты — летят. Притаились мы, а они снизились — и давай из пулеметов поливать.
Пули зажигательные, деревянные мотоботы задымились. Раненые кричат… Пламя показалось. А летчики совсем обнаглели. Один снизился так, что на вираже чуть крылом мачту не зацепил. Мы стали из пистолетов и винтовок отбиваться…
Когда улетели «лапти», моряки загасили пламя и принялись дыры затыкать. На четырех мотоботах шесть убитых насчитали и восемнадцать раненых.
— Через час новые прилетят и все расчехвостят, — сказал мичман, командир мотоботчиков. — Глупо в светлое время без зениток в море болтаться, верная смерть. К берегу лучше вернуться, пока моторы работают. Темноты дождемся.
Я не стал возражать. Не гибнуть же так бесславно в море.
Вернулись мы уже не к маяку, а в небольшую, но глубокую бухту. Мотоботы, ставшие за мыском, ветвями замаскировали.
Мой командир живым оказался. Он на мотоботе спал и во время налета не проснулся. Зато отдохнул. Опять принялся командовать и о бойцах заботиться, не только о своих, но и о приблудных. Откуда-то их больше сотни набежало. Все на мотоботы просятся.
Выставив боевое охранение, мы перевязали раненых, похоронили убитых. Когда начало темнеть, без суеты стали размещать бойцов. На каждый мотобот устроили по семьдесят человек.
Мотоботы вышли в море перегруженными. Галанин был на переднем, а я на замыкающем. У нас пулеметной пулей разбило компас, поэтому мы старались не упускать из виду впереди идущих.
Огней не зажигали. В море становилось все темней и темней. Подул ветер. Начало качать. Слышу — в трюме вода с плеском перекатывается. Где-то течь. Спускаюсь вниз, пробую поднять бойцов, а многих из них укачало. Им свет немил, ничего слушать не хотят.
Внизу душно. Выбрался я наверх, вглядываюсь во тьму и среди волн мотоботов не вижу.
— Куда они делись? — спрашиваю.
— Отстали мы от них, — ответил старшина, стоявший за штурвалом. — У нас скорость снизилась…
— Час от часу не легче! Куда же мы теперь идем?
— Стараюсь по звездам старое направление держать, — отвечает мотоботчик. — Да что-то мало их сегодня. Облака закрывают.
Остались мы в разбушевавшемся море одни. Куда идем — не знаем. Вокруг пена, брызги, ветер свистит. Нигде проблеска не видно. Худо без компаса ночью в море. А тут мне докладывают: помпа из строя выбыла. Обозлился я. Аврал объявил. Всех, кто мог двигаться, заставил с ведрами в трюм спуститься и цепочку образовать.
Принялись бойцы воду вычерпывать, по цепочке передавать и за борт выплескивать. А вода не убывает. Уже в моторном отделении из-под настила выступила, к мотору подбирается.
