Читаем без скачивания Николай II - Анри Труайя

Две недели спустя, когда скорбь по убиенному уже давно рассеялась, в жизни Николая наступило наконец радостное событие: 30 июля 1904 года его дражайшая половина, милая Аликс, разрешилась от бремени наследником мужского пола, которого вся страна ждала уже десять лет. Новорожденного назвали Алексеем. «Незабвенный великий для нас день, в который так явно посетила нас милость Божья», – записал в этот день царь. Младенца окрестили в присутствии двора – мужчины в парадных мундирах, дамы в платьях со шлейфами, расшитыми золотом и серебром; по такому случаю они надели на себя все драгоценные украшения. Во главе процессии – обер-гофмейстерина несет на подушке тщедушного царевича, надежду всей России. Еще в колыбели он был произведен в гетманы казачьих полков. В гостиных – радость с оттенком строгости; чтобы не омрачать этих дней всеобщего веселья, дурные новости с фронта велено было прятать на последние полосы газет. Суворин негодует: «„Новик“ японцы потопили у Сахалина. Это лучший наш крейсер. Не объявляют по случаю радости крещения. В царские дни несчастья и поражения не признаются. Им хорошо во дворцах и поместьях… Что им русские несчастья!»[92] И чуть ранее: «Сегодня мебельщик Михайлов говорил мне: „Еду с дачи по железной дороге. Разговор о новорожденном наследнике. Радуются. Вдруг какой-то господин очень громко говорит: „Странные какие русские. Завелась новая вошь в голове и будет кусать, а они радуются“. Все разом так и притихли. До чего вольно разговаривают, так просто удивительно“».[93]

В самом же императорском доме к счастью прибавления в семействе примешалась жестокая тревога. С первых же дней жизни наследника создалось впечатление, что он болен гемофилией. Придворные врачи просветили Их Величеств насчет этой странной болезни, вызываемой дефицитом факторов свертываемости крови – этот недуг передается женщинами, но болеют, за редкими исключениями, мужчины, и эффективного средства от этой болезни не найдено. Но ряд выдающихся практикующих светил утверждают, что всегда можно ожидать ремиссии. Отчаявшаяся царица чувствовала себя ответственной за то проклятие, которое передалось ее сыну, и окружила его удвоенною нежностью и заботой. «Без всякого сомнения, – заметила кузина царя, Вел. кн. Мария, – родители были тут же предупреждены о болезни сына, и никому и никогда не узнать, какую боль вызвал в них этот ужасный факт».

Ну а за тысячи верст от этой семейной драмы с неумолимою закономерностью развивалась военная драма России. 28 июля оставшиеся корабли русского флота предприняли попытку вырваться из Порт-Артура и следовать во Владивосток, но были атакованы японцами и принуждены были вернуться назад, понеся большие потери; при этом прямым попаданием снаряда в рубку флагманского броненосца «Цесаревич» был убит командующий эскадрой адмирал В.К. Витгефт. Через три дня после этого боя, 1 августа, владивостокская эскадра, вышедшая навстречу порт-артурской, встретила в Корейском проливе превосходящие силы адмирала Камимура и потерпела тяжкое поражение. Всего было выведено из строя 11 русских крейсеров, броненосцев и миноносцев; моря Дальнего Востока перешли под исключительный контроль противника. Что же касалось сухопутных сил, то они не предпринимали более усилий по деблокированию Порт-Артура, но, напротив, медленно отступали к северу.

В ходе этой прискорбной маньчжурской кампании различные русские штабы находились в постоянном соперничестве. Высшее начальство жило в комфорте, особенно кричащем по сравнению с убожеством жизни солдат. Каждый офицер имел в среднем трех ординарцев; у каждого из командиров армейских корпусов был специальный поезд. Особенно великолепным был поезд адмирала Алексеева, наместника Дальнего Востока, – там были и вагон-ресторан, и вагон-салон, и спальные вагоны, где он празднично размещался со своими многочисленными помощниками. Этот роскошный состав отправлялся в путь лишь изредка и никогда – ночью. Коль скоро адмирал не любил, чтобы его сон нарушался свистками локомотивов и стуком колес, с момента, когда он ложился спать, всякое движение на линии прекращалось. Составы с войсками, вооружением, провиантом – все застывало блокированным у семафоров, пока Его Превосходительство не изволит проснуться. «Алексеев – это злой демон России, – писал Суворин 16 июля. – А царь за него держится, не хочет лишить своего доверия. А что с Россией будет – это ему все равно».[94] Когда Алексеев все же был смещен и на его место назначен Куропаткин, тот, в свою очередь, также потребовал себе специальный поезд.

В августе 1904 г. развернулось широкомасштабное и кровавое сражение под Ляояном, где закрепились русские войска. Силы той и другой стороны были приблизительно равными. После неудавшихся фронтальных атак японцы под командованием генерала Куроки обошли левый фланг Куропаткина, вынудив русских покинуть свои позиции и отступить к Мукдену. «Тяжело и непредвиденно!» – записал в своем дневнике царь. Но все же он не падал духом и был решительно настроен продолжать войну, «пока последний японец не будет изгнан из Маньчжурии». Слушаясь безумных советов Вильгельма, он созвал министров и принял решение о посылке на Дальний Восток эскадры кораблей Балтийского флота под командованием адмирала Зиновия Рожественского.[95] Этот рискованный проект вызвал страх у советчиков царя. Они робко попытались объяснить ему, что новой эскадре, сформированной из кораблей самых разных типов и очень различающихся в скорости, вынужденной ввиду невозможности пополнять запасы в нейтральных портах тащить с собою транспорты с припасами и углем, придется огибать Европу, Африку и часть Азии, прежде чем она прибудет к месту назначения. Но царь упорствовал. Он все более и более возлагал все свои надежды на Господа, который не мог отвернуться от России. Одержимый неким мистическим фатализмом, он не ведал – или делал вид, что не ведал, – об ответственности людей, которые проводили его политику. Отстояв заупокойную службу по незабвенному родителю, Николай пишет: «10 лет уже прошло, скорее пролетело, со дня его горестной кончины. Как все сложилось, как все труднее стало. Но Господь милостив, после испытаний, ниспосланных Им, наступят спокойные времена!!!» Да и как ему было не верить в лучшее – ведь сам Серафим Саровский предсказывал, что победоносный мир будет заключен нами в Токио![96]

Чтобы внести спокойствие в страну, которую опасно будоражили сводки с фронта, Николай задумался над тем, чтобы дать обратный ход брутальным методам, которые еще недавно употреблялись Плеве. Может быть, принимая во внимание обстоятельства, лучше будет приласкать оппозицию, погладив по шерстке? Изменив тактику, он вверил портфель министра внутренних дел князю Петру Святополку-Мирскому, человеку умеренному по характеру, в прошлом заместителю Сипягина, уволенному с назначением Плеве за несогласие с его идеями. На первой же аудиенции у государя Святополк-Мирский заявил ему о своем намерении примирить правительство с обществом, пойдя навстречу законным желаниям умеренных слоев и национальных меньшинств. Наученный горьким опытом, который он познал в бытность Плеве министром, Николай принял принцип этой дружеской позиции верховной власти. Он надеялся путем ряда осторожных уступок спасти основную догму самодержавия. Но сама благосклонность нового министра приободрила оппозицию вместо того, чтобы усыпить ее. Стоило Святополку-Мирскому заявить о своих намерениях – снять с должностей ряд помощников Плеве, смягчить цензуру, амнистировать многих политических заключенных, – как интеллектуалы и земства возжелали не почетного компромисса с властью, но абсолютной победы. С августа земские деятели начали подготовку к съезду, имевшему целью направление петиции царю. 17 сентября Союз освобождения, включавший наиболее передовые элементы этого движения, решил развернуть осенью кампанию банкетов в крупных российских городах в поддержку съезда земцев. Этот съезд состоялся 6–9 ноября в Санкт-Петербурге – «из предосторожности собирались каждый раз в новом месте»[97] – и принял резолюцию из 11 статей – истинную настольную книгу русского либерализма: были выдвинуты требования неприкосновенности жилища, личной свободы, свободы совести, свободы слова, свободы печати, свободы собраний и ассоциаций, гражданского равенства, расширения полномочий земств… Одновременно с этим публичные банкеты, также организованные Союзом освобождения, развивали эти идеи в еще более радикальном смысле.