Читаем без скачивания Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

И запрокинув голову на спину, издавало крик.

Вопль.

Стражу за стражей, ночь за ночью, оно пронзительно визжало на таких тонах, что даже собаки не улавливали этих криков. Только крысы слышали их.

Оно вопило, пока во рту не выступала кровь.

Ущербы не могли за ними угнаться.

Около полудня они принялись роптать, по крайней мере, сначала. Белморн, отличавшийся особой необузданностью галеот, который стал их предводителем де-факто, дошел до того, что стал обвинять Шкуродеров в черной магии. Акхеймион видел, как Капитан не спеша подошел к громадному Белморну, размахивающему руками, и вонзил нож ему в подмышку.

– Ваши жизни принадлежат мне! – крикнул он остальным. – Я волен избить! Пытать вас! Убивать!

Этой ночью два Ущерба исчезли, Акхеймион не помнил их имен. Никто не обмолвился о них ни словом ни в тот день, ни в последующие. Скальперы не говорили о мертвых, тем более таких презренных, как Ущербы.

Потом зарядили дожди, и под черными небесами в лесной глуши стало еще темнее. Молнии виделись через густую листву не очень ярко, но ветвистый сумрак не заглушал раскатов грома. Стекая по стволам, дождевые потоки лились бесчисленными ручьями, превращая землю в чавкающую жижу. И если для Шкуродеров, с их ежевечерней порцией кирри, дорога стала труднее, то Ущербам было еще тяжелее.

Один из них, Осильвас, с ритуальными туниерскими шрамами, сгинул при переходе через реку. С гноящейся раной на руке он всю дорогу шел, пошатываясь. Как-то вечером Акхеймион видел, что он обрезает себе волосы, прядь за прядью, видимо, чтобы облегчить ношу. Несмотря на состояние этого человека, старый колдун полагал, что Осильвас выживет, ошибочно принимая лихорадочный блеск в его глазах за решимость. Но стоило только оступиться в бурлящих водах, и его унесло прочь.

Второй, кривоногий сепалоранец, которого остальные звали Свитком, – очевидно, оттого, что его руки и ноги покрывали затейливые голубые татуировки, – просто однажды ночью принялся завывать, словно сумасшедший, и его убили как нытика. На следующий день Эридид, который не уставал повторять, что в смутные дни, предшествовавшие Новой Империи, он был сиронжийским пиратом, стал прихрамывать. Как ни боролся этот Ущерб, но и он упал, оставшись где-то далеко позади. Последнее, что запомнил о нем Акхеймион, – выражение лица: какая-то испуганная улыбка на несчастном лице, скривившемся от боли. И взгляд, который выражал неимоверные потуги при полном отсутствии сил.

Потом между Поквасом и Валгулу, горделивым туниерийцем, который на время взял на себя командование над собратьями, разгорелся спор. Акхеймион не знал, что послужило причиной препирательств, но вспыхнул он во время дележа мяса дикого кабана. В частности, Поквас с удовольствием закидывал Ущербов оскорблениями, называя их то собаками, то негодяями, но чаще – мибу, поскольку так назывались зеумские шакалы, которые пожирают сородичей в сезон засухи.

– Будь хорошим мибу, – не раз говорил он другим, – и мы скормим тебе дохлых подельников.

В один из вечеров, когда все сидели во мраке, еле живые от изнеможения, эти двое сцепились. Земля и листья летели у них из-под ног, когда они бросались друг на друга. Поквас легко взял верх: зеленоглазый силач скрутил Валгулу и прижал к земле. Затем принялся колотить поверженного туниерца по голове и лицу. Он все бил и бил, пока остальные с засаленными руками и лицами грызли и жевали свои куски. Никто не сказал ни слова, и в тишине было слышно только тяжелое дыхание чернокожего гиганта да глухие удары его кулаков. Удар за ударом. Меченосец продолжал избиение еще долго после того, как Вулгулу испустил дух, а все сидели и смотрели, не прерывая своей трапезы. Только Мимара отвернулась.

Позже Сарл принялся бормотать про себя:

– Говорил я тебе, Кьямпас! А? То-то и оно!

Что-то витало в воздухе…

Акхеймион чувствовал его изнутри – и ловил проблески его в глазах других. Особенно у Мимары. Он видел человеческую голову, превратившуюся в месиво от побоев, и не ощущал ничего, кроме… любопытства?

Это все кирри, должно быть. Снадобье, похоже, притупляло совесть, придавая телу быстроту, а духу – крепость. Постепенно сближаясь с Мимарой, Акхеймион сознавал, что его мало заботит выживание Шкуродеров, и уж совсем не волнует судьба несчастных Ущербов.

Старый Колдун не понаслышке знал действие гашиша и опиума, понимая, что наркотики способны видоизменять действительность, растягивая и скручивая узорчатую ткань жизни. В увеселительных заведениях Каритасала ему приходилось наблюдать, как мак легко подчиняет себе мириады человеческих желаний, и влечение к нему оказывается сильнее даже любви и страсти.

Он имел достаточно опыта, чтобы быть осторожным, но двигались они с кирри очень быстро, гораздо быстрее, чем Акхеймион смел надеяться. Проведя в пути несколько дней под проливными дождями, скальперы вышли к развалинам моста на берегу большой реки, моста, который Акхеймион по своим сновидениям узнал как Архипонт Вула, прославленное во времена Сесватхи творение Древнего Севера. Это означало, что они преодолели половину расстояния от Маимора до Кельмеола, древней столицы Меорнской Империи, всего за две недели, – впечатляющее достижение. Если удастся сохранить такой темп, то легко достигнут Сауглиша и Сокровищницы до конца лета.

Только новоприбывшие не выдерживали такой скорости. Оставшиеся Ущербы становились все больше похожи на заложников, угрюмых, растерянных, запуганных. Разговоры их стихли даже между собой, и так же как глаза Шкуродеров неумолимо притягивал к себе Клирик, взгляды Ущербов под угрозой его порядков неизменно обращались к Капитану. С наступлением ночи дожди пронизывали темноту серебряными нитями, и Ущербы укладывались спать, сжавшись в дрожащую кучу, а Галиан, Конгер и остальные, оголив им руки, дивились, что от них шел пар.

– Куда мы идем? – начал пронзительно вопрошать самый юный из них, галеот со странным именем Хересий, однажды вечером.

– Что за безумие? – выкрикнул он на ломаном шейском. – Вы помешались?

Все скальперы пристально уставились на него, настолько неожиданной и сумасшедшей была его вспышка. Наконец Капитан встал с явным намерением расправиться с юнцом, которое Акхеймион столько раз видел. Галеот, не будь дураком, бросился, как спугнутая лань, во мрак…

Позже Галиан утверждал, что видел нечто похожее на руки, утащившее беднягу навсегда.

Никто его не оплакивал. Ни Ущербы, ни Шкуродеры не упоминали его имя. Мертвым нет места в их истории. Они скальперы. Боясь безумного Капитана, они не смели обсуждать его простую и страшную логику. Смерть нытикам. Смерть бездельникам. Смерть тем, кто страдает от хромоты, болей в животе, кровоточащих ран…

Смерть слабости, главному врагу враждебности.

И так, день за днем, они устремлялись к горизонтам, которых не видели, с непостижимой бодростью тащились в туманные земли, где разверзались небеса и проливались воды, или солнце сияло сквозь завесы блестящей зелени. И день за днем Ущербов становилось все меньше – ибо они были слабы.

А Шкуродеры – исполнены силы.

В этом переходе не было места для сострадания, даже для сожаления. И это, как постоянно бормотал Сарл, был Величайший Поход. Чтобы выжить в Длинной Стороне, нужно быть не совсем человеком, поэтому становишься чем-то меньшим, притворяясь, что ты больше, чем человек.

В последующие дни Акхеймион, оглядываясь назад, вспоминал этот отрезок их путешествия исключительно с ужасом, не потому, что вынужден был жить во лжи, а потому, что сам в нее поверил. Он был человеком, который скорее признает и перечислит все свои грехи, терпя мучения от них, чем закутает себя в бесчувственную отрешенность и льстивые оправдания.

Веря в ложь, волей-неволей сам становишься лживым.

То, что поначалу в глубинах Кил-Ауджаса было вынужденной мерой, каким-то образом превратилось в привычку и стало сакральным ритуалом. «Причащением», – как однажды определила Мимара с досадой.

Каждый вечер все становились в очередь к нелюдю в ожидании своей щепотки кирри. Обычно Клирик сидел, скрестив ноги, молча запуская палец в мешочек, и подушечка его темнела от порошка. Один за другим шкуродеры опускались перед ним на колено, припадая губами к кончику протянутого пальца, чтобы не растерять ни крошки. Акхеймион также вставал вместе со всеми и преклонял колени, когда наступала его очередь. Кирри был горьким, палец – холодным от слюны и сладким от ежедневного использования. Эйфория охватывала старика, но всплывали тяжелые воспоминания о том, как он стоял на коленях перед Келлхусом во время Первой Священной Войны. И в какой-то момент он чуть не склонился под темным нечеловеческим взором. Но тут же отошел прочь, наслаждаясь своей порцией, как голодный ребенок, которого угостили медом.

Первый и последний Ущерб, который осмелился поднять на смех этот ритуал, на следующее утро был найден мертвым. Больше скальперы-отступники не высказывали своего мнения, сведя неприятие к хмурым взглядам на лицах, исполненных страха и отвращения.