Они тоже были вооружены. При жизни. Очень похожими клинками. Но, видно, владели ими куда менее умело, чем нападающие, если потерпели поражение. Из троих остался только один, облаченный в такой же костюм, отмеченный цепью. Цепью, которая висит примерно на полпути от моих глаз до носков сапог.
Тоже моих?!
Взгляд опускается все ниже, добираясь до рук. Пустых, хотя им надлежало бы держать оружие. Оружие, лежащее сейчас на земле, слишком далеко, чтобы можно было до него добраться одним движением. А к тускло поблескивающему лезвию медленно подползает по витому шнуру истончающаяся алая струйка.
Крови из полуотрубленных пальцев вытекло немного, но рукоять, конечно, сразу же стала скользкой. Слишком скользкой. А на перехват времени, похоже, не было, потому человек и остался один перед четырьмя врагами.
Один…
А как же я?!
Нас же двое, значит, шансы на победу вырастают во столько же раз. Эй, приятель! Не все еще потеряно, слышишь? Я помогу тебе. Сейчас, позволь только…
Кровь стекает из пальцев, на которые я смотрю. Пальцев, находящихся на руке, вырастающей из плеча рядом с моим подбородком. И коряво выкованная цепь глухо звякает именно на моей груди, когда ноги невольно подгибаются и делают шаг назад, чтобы удержать тело от падения на ковер желтоватой травы.
Нас двое?
Боли по-прежнему нет, хотя половина пальцев едва держится на полоске кожи и остатках мышечных волокон. Не чувствую. Ничего не чувствую.
— Прочитал свою мерзопакостную молитву или дать тебе еще минутку на прощание с жизнью?
Женщина явно теряет терпение. И торопится. Чего-то опасается? Наверняка.
— Вас всех… казнят…
Кто это говорит? Ах да, тот, с кем я каким-то странным образом разделяю одно тело. Вот только голос, наперекор смыслу сказанных слов, звучит не так уж и уверенно.
— Ты на нашей казни уж точно присутствовать не будешь!
Женщина переступает с ноги на ногу, изящно, но одновременно сильно, словно танцовщица, и из-под высокого каблука с травы поднимается облачко пыли.
— Вас… всех…
Он не намерен сражаться, это я чувствую. Затравленно повторяет одно и то же, попросту не зная, что делать. Зачем тогда звал? Зачем просил о помощи?
Дрожит мелкой дрожью. Или крупной, но до моих ощущений долетает лишь её эхо. Наверное, это сон. Бывает же такое, что закрываешь глаза и оказываешься там, где никогда не был?
«Я хочу убраться отсюда живым…»
Слова, уже успевшие надоесть, назойливыми насекомыми жужжат вокруг. Хочется отмахнуться от них, но в какой-то миг одно, подобравшееся ближе других, выпускает жало и… И я успеваю пожалеть, что так беспечно не оценил по достоинству отсутствие боли в беззвездном мраке.
«Я…»
За первым укусом тут же следует второй.
«Хочу…»
Невидимая игла пронзает меня или то, что от меня осталось после путешествия через ночь. Пробивает насквозь. Но тело труса, попросившего о помощи, остается неподвижным, значит, происходящее реально лишь для меня одного. А следом за иглой тянется нить. Один стежок. Второй. Сшивающий по живому.
Пальцы раненой руки вздрагивают или мне это только кажется?
«Убраться…»
Теперь ощущения становятся похожи на последствия от удара плетью.
«Отсюда…»
Точно. Меня никогда не пороли; но я откуда-то знаю, что, если бы отец вознамерился наказать своего отпрыска, боль оказалась бы точно такой же.
«Живым…»
Конец невидимого бича обвивается вокруг шеи и затягивается. Все туже и туже. Он порвал бы кожу и сплющил мышцы, если бы существовал в действительности, но то, что я не чувствую ни прежнего своего тела, ни нынешнего, не мешает мне корчиться от боли.
«Я-хочу-убраться-отсюда-живым!»
Чья-то чужая воля, вторя странной скороговорке, разрывает меня на части. Разбирает на кубики, словно я — не человек, а детская игрушка. Но кто собирается построить из меня дом и зачем?
«Я-хоооу-уууатсааа-ааасуууа-жиыыыым…»
Нет, никакого дома не будет. Будет глиняный болванчик, которого вот-вот слепят и отправят в печь для обжига. Беспощадно-алую печь. Кто бы мог подумать, что кровь настолько горяча?
— Я… — Наверное, когда-то давным-давно, в незапамятном детстве, первое слово давалось мне с тем же трудом.
Женщина сдвигает брови. Должно быть, говорю слишком тихо, чтобы меня можно было расслышать. Ну ничего, начало положено, а умения никуда не делись. Остается только их вспомнить. И применить.
— Отсюда…
— Отсюда? Ты отсюда? Не ври, бальгерито! Ты никогда не вдыхал аромат галагских кедров! Твои псари привезли тебя с унылого порога степей!
Она то ли злится, то ли смеется. Надо мной? Нет, над незадачливым врагом, чья участь уже решена. Смеется, не зная, что врага больше нет.
Я и сам не замечаю, как он уходит, тот человек, в чье тело меня занесло. Еще совсем недавно ощутимая, плотная, но удивительно прозрачная пелена висела вокруг, а теперь от нее остаются одни клочки, тающие быстрее, чем я успеваю почувствовать их присутствие.
Оно походит на новую одежду. Тело. Новую, неразношенную, жмущую во всех возможных местах, стесняющую движения. Но я все равно просовываю пальцы все дальше и дальше, пока перчатка чужой руки не охватывает мою. Плотно-плотно.
— Живым. — Это слово удается произнести четко и громко. Наконец-то!
Женщина кривит губы:
— Хватит болтовни. Прощай, бальгерито!
Мужчины, получив незамысловатый приказ к действию, начинают выдвигаться из-за спины предводительницы, но я тоже делаю шаг. Широкий, быстрый, почти прыжок, который перемещает меня на одну пядь земли с женщиной.
Одной рукой ловлю напрягшееся запястье, другой сжимаю затрепетавшее горло. Не сильно, так, чтобы эта пташка прожила время, достаточное, чтобы разобраться с тремя другими.
— Ахррр… — Она хрипит, пытаясь то ли что-то велеть своим сообщникам, то ли о чем-то предупредить, но ее попытки проходят втуне.
Зато у одного из мужчин прорезается голос:
— Отпусти.
Они не спешат нападать, а вот мне надо поторопиться. Почему? Не могу понять. Просто знаю.
— Отпусти!
Даже хочется поблагодарить его за то, что дальше не следует никакого вранья. Конечно, я и так не верю в возможность благополучно убраться прочь, оставив противников живыми, но все же… Хорошо, когда твой враг честен с тобой. И хорошо, когда тебе самому эта честность побоку.
Я не вижу лица женщины, но оно наверняка искажается страхом, отчаянием и болью, когда ее рука, все еще сжимающая нож, наносит удар, ведомая моей. Первый несчастный, не ожидавший подобного подвоха, не успевает что-либо предпринять, а атаковать меня через женское тело не решается. Потому и гибнет, принимая в собственный живот стальное перо. На целую треть. Оставшиеся противники быстро соображают, что к чему, и предводительница быстро обмякает в моих руках, когда длинные клинки, пытаясь добраться до меня, вспарывают ее плоть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
