Читаем без скачивания Том 6 Третий лишний - Виктор Конецкий

Ничего не годится! Ну, не посадишь же этого типа на пять суток без берега! А ежели увольнять, то он пойдет писать жалобы в профсоюзы — в трудовой книжке-то у него ничего, кроме благодарностей и двух орденов. По партийной линии его надо крыть, но для этого время нужно — собрать партком, подготовить персональное дело…

Мне искренне захотелось высокому начальнику помочь…

— Значит, вы сами мой опус не читали? — спросил я.

— Нет, — сказал начальник, и по его интонации я понял, что он от отвращения ко мне и читать никогда не будет.

— Понимаете, парадокс в том, что вышло всего два номера журнала. Два! А повесть напечатана будет в трех. Таким образом, никто, кроме меня и редакции, не знает конца книги, а конец делу венец. В конце я многое объясняю и проясняю. Разве можно что-нибудь говорить об итогах рейса, если судно не пришло в порт и не стало благополучно на якорь? Ведь оно может влететь в аварию даже на видимости купола Исаакиевского собора. Разрешите сейчас сходить в море. За это время будет закончена публикация книги целиком…

Я чуть не брякнул, что под финал главный герой повести пускает слезу, в которой неопределенно так, расплывчато, но проблескивает вся моя надежда; на ней, этой слезинке старого капитана, быть может, эквилибрирует весь мой оптимизм при взгляде на будущее человечества. Но я вовремя вспомнил, что слезами никакому горю не поможешь. Тем более в этом кабинете. И потому сдержался.

— Это, конечно, несколько меняет дело, — с мрачноватым оптимизмом произнес начальник. — Но, может быть, вам есть смысл подождать публикации книги в резерве?

Кто-то умный ему это уже посоветовал!

И здесь я мысленно поблагодарил Галю за ее письмо, присланное на далекие Канарские острова так вовремя.

— Я иду в Арктику, — сказал я. — Мне надо именно туда. А она ждать не будет. Мы и так черт знает как поздно выходим нынче. Мне нужен такой рейс, от которого норовит увильнуть любой нормальный человек.

— Вы назначены на… — Он явно не знал или забыл название судна.

— «Колымалес». Только я, так сказять… Простите, так сказать, не так назначен, как сам напросился. Мне нужна именно Арктика. И знаете, почему? Я сам испытываю сомнения в последней книге. А она на материале арктического рейса. И если в ней есть ошибки, то осознавать и исправлять их следует там, где их начинал. Я сам кое в чем сомневаюсь. Когда пишешь книгу, всегда рискуешь.

— А… — сказал большой начальник с некоторым облегчением. — Я не знал, что вы идете в Арктику.

И он задумался, барабаня пальцами по столу. А у меня в воображении возникли Лас-Пальмас, полнолуние, клоун Бернара Бюффе, и Юра в темных очках, и весь наш разговор, и львиные морды, которые не выковырнешь из стены старинного особняка.

— Интересно было в Антарктиде? — вдруг спросил большой начальник.

Тут такой нюанс. Руководят флотом в самых больших масштабах на девяносто девять процентов не моряки, а люди специального для этого дела образования. Конечно, это правильно. Но, думаю, иногда такое обстоятельство добавляет различные психологические перегрузки и сложности к огромной сложности той административной работы, которую они выполняют. И им иногда хочется удрать на Северный полюс или поглядеть на Антарктиду. Уверен, такое иногда хочется и Председателю Совета Министров.

— Рейс был как рейс, — сказал я. — Только мое служебное положение второго старшего помощника было для меня непривычным и потому несколько двусмысленным. Сейчас же назначен на знакомую работу с четким кругом обязанностей. Я иду севером девятый раз, и не может быть, чтобы не был чем-либо полезен судну: старые знакомства в портах и штабах ледовой проводки пригодятся.

Когда я это говорил, то заметил, что у меня трясутся руки. Ей-богу, я много раз до смерти пугался в море, но там у меня дрожат руки только при игре в шеш-беш. Я бы обязательно заметил, что у меня в страхолюдной ситуации дрожат руки, — и остро отточенный карандаш над картой, и даже тяжелый бинокль проявляют заметность ручного дрожания, как двукратная штурманская лупа. Сейчас руки так дрожали, что я не решился попросить разрешения закурить, хотя это старая, отработанная манера — в пиковом положении на ковре у высокого начальства просить разрешения курить, ошарашивая дерзостью или специально показывая этим глубокую взволнованность от общения с вершителем судеб. Но здесь я не решился применить испытанный прием. Боялся, что вдруг он мне протянет зажигалку и тогда увидит, что с моими нервами дело табак и что меня можно в таком случае легко сломить. Ведь только из престижного гонора я дрался сейчас за этот рейс. Никуда я не хотел плыть. Мне писать надо. Писать! Но и уходить оплеванным я не мог себе позволить ни под каким соусом. Если не будешь уважать самого себя, если не можешь драться с начальником — это не только моря, но и литературы касается, — то ничего ты, паренек, не напишешь, ибо ты в русской литературе работаешь. Перед швейцаром и секретаршей дрожать можешь, но не перед начальником.

Начальник щелкнул тумблером на каком-то сложном пульте и тихо сказал куда-то в никуда, в безличное пространство, то есть даже не в микрофон, чтобы мне выдали выписку о назначении на теплоход «Колымалес» дублером капитана.

Потом он довольно долго смотрел мне в глаза.

— Идите. Но я делаю вам официальное устное замечание. Это будет ваш последний рейс, если вы действительно искажаете облики наших работников плавсостава. Я прочитаю книгу целиком к вашему возвращению. И мы обсудим ее здесь сообща.

§ 16 и 17 Устава. «Дисциплинарные взыскания накладываются начальником, пользующимся правом приема на работу данного работника, а также вышестоящим начальником. Дисциплинарное взыскание в виде устного замечания может налагать каждый начальник на своего подчиненного».

— Есть, — сказал я. — Благодарю вас. От всей души благодарю.

Я благодарил, никак не кривя душой. Сколько лишних хлопот, лишней ответственности приносил я руководству многие годы, сколько поблажек мне делали! И не след кусать груди кормилицы, если зубки прорезались…

И потом. Если самостоятельная морская жизнь начиналась на Севере двадцать семь лет назад, то и закончить ее там — прийти на круги своя. И в этом есть что-то серьезное.

— Счастливого плавания, — мрачновато, но все-таки пожелал мне начальник.

Я встал, поклонился и еще раз поблагодарил. Теперь и за добрые пожелания. Нас ждала впереди дальняя, дальняя дорога. И — чего греха таить — тяжелая. Если уж сам герой тех мест Сомов написал: «На земном шаре нет другой магистрали, которая по трудности могла бы сравниться с Северным морским путем», то… Но не по причине опасений перед тяжелой дорогой трамвайный веселый звон на повороте перед зданием пароходства смахивал для меня на похоронный.

«Третий — лишний» — вот что звенело.

«Ничего, ничего, не киснуть! — утешал я себя. — Следующую книгу назовешь „Ледовые брызги“. Это хорошее название, а хорошее название для ненаписанной книги — серьезная тоже штука, ибо верный поводырь».

Глава двенадцатая,

Я окончательно сдал рукопись повести «Третий лишний» в журнал «Звезда» 17 февраля 1982 года.

На следующий день в газетах было напечатано сообщение Министерства морского флота СССР: «Советский контейнеровоз „Механик Тарасов“, следовавший из канадского порта Квебек в Ленинград, затонул в районе Ньюфаундленда, попав в зону сильного шторма. Спасательные работы, которые ведутся в этой зоне, крайне затруднены из-за продолжающегося урагана. Имеются человеческие жертвы».

Я знал кое-кого из погибших.

Море и не думает поднимать руки перед человеком и сдаваться. Оно остается самим собой.

Зимой в Северной Атлантике…

«ЗСА» — такие буквы наносятся на борта всех судов мира возле той черты судовой марки, до которой можно загружать судно, направляющееся зимой в Северную Атлантику. Вот какая особая эта Атлантика. Я видел ее зимой. И я знаю, как было страшно на «Механике Тарасове», когда он начал заваливаться в смертельный крен. Среди хаоса громадных волн, во тьме и облаках водяной пыли, которую ураганный ветер срывает с волн; в грохоте и вое; в восьмиградусный мороз, когда вода на человеке превращается в лед почти мгновенно на штормовом ветру. Никакой спасательный жилет не спасет от этого холода. Даже в спасательном плотике человек проживет очень короткое, отсчитываемое минутами время. А о спуске вельботов при аварийном крене в такую погоду не может быть и речи.

Я один сейчас. Я печатаю эти слова, и мне кажется кощунством делать это, ибо я сижу в тепле и свете, среди любимых книг, а в тот момент, когда погибали в Северной Атлантике мои товарищи, я проклинал свою ужасную жизнь, потому что в кухне протек потолок и надо было подставлять тазы и ведра под капель…