Удивительно, что ее не встретила по дороге ни одна пуля. Белка влетела в разлом, когда остатки повстанцев уже приготовились уходить обратно на верную смерть.
У Эльфа и немного пришедшего в себя Сатира даже не было сил радоваться. Они просто улыбались ей.
Белка бежала ко дворцу не оглядываясь и поэтому не видела, что за ней следом бегут повстанцы. Конечно же, ни один из них не понял ни слова из того, что она сказала, но они пошли за ней. За ее любовью, за отчаянной смелостью, переходящей в безумство.
Ввалившиеся негры ураганным огнем разметали наступающих гвардейцев.
Еще через час сопротивление защитников было сломлено. Повстанцы во главе с Ассаи Руги прикладами добили раненых полковников и вывесили их трупы из окон дворца.
А потом Эльф, Сатир и Белка, пропахшие порохом и кровью, стояли обнявшись на вершине Капитолия, размахивали пионерским галстуком и стреляли вверх из автоматов.
— Победа! Побе-е-е-да! Новая жизнь! Времени больше не будет! Свобода! Всем свобода! Живите, работайте, творите!
Внизу черными муравьями бегали, кричали и обнимались повстанцы. Показывали вверх, махали руками, как дети или сумасшедшие. Горячий и сухой ветер, прилетевший из саванн, обдувал победителей, словно стараясь омыть их запахами далеких трав и знойных просторов от грязи и копоти. В небе полыхала и пела огромная путеводная звезда — Солнце.
Три дня после успешного взятия власти повстанцы отдыхали и отсыпались.
Русские на следующий день после штурма попросили отвезти их к океану.
В Дого мало хороших пляжей. Берега в основном обрывистые, скалистые, но иногда встречаются небольшие прогалы, где можно спуститься к воде и искупаться. Там, куда они приехали, берег был усеян огромными камнями размером с деревенский дом. Эти гиганты, видимо, когда-то
откололись от скал, что высились невдалеке, и доживали здесь свой век.
В этот день океан был неспокойным. Голубые валы метра в три высотой обрушивались на берег и разбивались снежными хлопьями пены. Прибой грохотал, словно беззлобно смеялось какое-то древнее божество.
Друзья, вцепившись в камни, сели поближе к океану так, чтобы их окатывало угасающими волнами. Вода с кружевом пены на поверхности качала их, руки скользили по гладким камням. Люди чувствовали себя маленькими и беспомощными, как новорожденные щенки возле большой и сильной матери-собаки, которая заботливо ворочает их мокрым носом, сопит, облизывает теплым языком. Они хохотали и погружались в дыхание стихии. Махали головами, так что брызги летели во все стороны, как от
отряхивающихся сеттеров.
Кричали чайки, солнце играло слепящими бликами и жарко гладило кожу.
— Господи, мы в Африке! — все еще не веря в это чудо, сказал Эльф.
Устав, они, как крабы, выползли на отмель, где волны уже выдыхались и лишь устало лизали берег. Сатир лег на спину, приподнялся на локтях и смотрел на мокрые каменные глыбы, на пенные взрывы волн, бьющих
в бока валунов, на прибой, выбрасывающий на берег темные, пришедшие с неведомо каких глубин водоросли и прозрачных медуз.
Океан дышал.
— Какая же силища! Сколько мощи! Какой-то парад могущества. И это лишь малая часть того, на что он способен. Невероятно…
— Посмотрите, а ведь в природе, в отличие от человека, нет деградации, — задумчиво сказала Белка. — Природа все время занята только созданием новых форм жизни и красоты. Если б человечество смогло уподобиться природе, перестать деградировать и заниматься непрерывным творчеством, а? Представляете, какое это было бы счастье! Не было бы ни эксплуатации, ни революций, ни смертей во имя светлого завтра… Представляете, ничего, кроме творчества, красоты и счастья!
— Деградация чаще всего — продукт покоя и сытости. Развитие — в непрерывной борьбе и постоянных усилиях. Природа не деградирует, поскольку она находится в постоянной борьбе, — согласился Эльф. — Но есть одна маленькая деталь. Постоянная борьба — это постоянные смерти.
— А смерти нет! — сказала Белка. — Представляешь? Нет абсолютной, вечной смерти. Нет смерти навсегда. Нет, и все!
Они долго еще сидели на берегу, загорелые и неподвижные, похожие на три коричневых камня. Смотрели вдаль, на линию горизонта, что скрывает еще бог знает сколько чудес.
— Уплыть бы сейчас куда-нибудь, — задумчиво сказал Эльф. — Построить плот и уплыть. Далеко! К островам Пасхи, в Полинезию. Где Ван Гог жил… И остаться там…
— Гоген, — лениво поправила Белка, разглядывая солнце сквозь полуопущенные ресницы. — Там жил Гоген. “А ты ревнуешь?”, “Жена вождя”… Красиво…
— Сатир, не знаешь, в Полинезии профессиональные революционеры не нужны? — спросил Эльф.
— Не знаю. Пошли им запрос по Интернету. Может, ответят.
Началась мирная жизнь. Не зная местного языка, русские с трудом входили в нее. Но дела все же находились и для них, благо в Дого имелись люди, когда-то учившиеся в Советском Союзе и умевшие кое-как изъясняться по-русски. Белка, Сатир и Эльф стали чем-то вроде помощников Йона.
— Прежде всего — школы, — убеждали они его в три голоса. — Нужно строить школы, где детей будут учить жить по-новому. Без жадности, без ненависти, без мелкого самолюбия. Это чушь, что человечество может дойти до всеобщего счастья эволюционным путем. Эволюция движется медленно, очень медленно. И выживают в ходе эволюции всегда самые приспособленные к жизни, то есть самые сильные, хитрые и беспринципные. Именно такие покрывают большинство самок и имеют больше всего потомства. При коммунизме нужно создать такие эволюционные условия, чтобы выживали самые добрые, честные и человеколюбивые. А начинать создавать эти условия надо со школ. Детям легко привить правильное понимание жизни. Рождаясь, любой ребенок начинает историю человечества заново. Он — чистый лист, на нем можно написать все: от Библии до заборной брани. Для него не было истории. Для него цивилизация рождается заново. Так пусть же это будет цивилизация чистых и светлых людей.
Да, в генах человечества есть много того, что мешает каждому стать святым. Но что же делать? Продолжать жить в грязи и гнили, ожидая, пока изменится генная структура? Чушь! На это уйдут сотни тысяч лет. За это время Солнце остынет. Да и за счет чего гены изменятся, если условия жизни останутся теми же, если все будет идти по-старому, как при Ироде или Навуходоносоре? Капитализм ведь ничем не лучше времен Ирода и Навуходоносора. Человек должен создавать новую среду. Поэтому надо строить новые школы. Так своему отцу и передай.
Йон не возражал. Руги тоже согласился.
Вскоре по всей стране стали искать людей, которые могли бы обучать детей грамоте.
Поскольку подходящих для школ зданий было немного, приходилось строить временные — крытые соломой хижины. Сатир и Эльф целыми днями пропадали на таких стройках. Возвращались поздно, усталые, в пропитанной потом одежде, загорелые дочерна.
Для детей, оставшихся без родителей, были устроены детские дома,
куда молодая республика отдавала все, что могла.
Белка, сроднившись с медициной, по мере сил старалась помочь с
организацией больниц. Кроме того, она чуть не ежедневно приставала к президенту, чтобы тот обратился в ООН и другие международные организации с просьбой о предоставлении гуманитарной помощи.
— ООН не предоставляет помощь странам, избравшим социализм. Эта организация, как и весь мир, где правят богатые, заинтересована, чтобы мы тут побыстрей перемерли, — качая головой, говорил президент.
— Хорошо, обратитесь к Кубе, Китаю, к Северной Корее.
— Эти, возможно, и помогут чем-то, — согласился Руги.
Поскольку русские проводили много времени вблизи детей, те вскоре подружились с ними и, едва завидев издали, начинали кричать “руси, руси!”, что, видимо, означало “русские”. Черные, как птенцы скворцов, они галдящей толпой быстро окружали русских, улыбались, старались взять за руку, заглянуть в лицо. Приходилось постоянно таскать с собой кусочки сахара и конфеты, чтобы было чем угостить шумных и вечно голодных негритят.
Новая жизнь нравилась русской троице, но однажды вечером, когда Белка и Эльф сидели у себя на балконе, к ним ворвался Йон. Лицо его было бледным, черными насечками проступили шрамы. Губы дрожали.
— Привет. Хорошо, что вы дома. Где Сатир?
— Он куда-то на джипе уехал, сказал, для окрестных школ что-то повез. Глобусы, тетрадки, карандаши, плакаты с алфавитом. До сих пор не вернулся.
