Читаем без скачивания Крыло голубиное - Андрей Косёнкин

Да и ему, Михаилу, в тиши и покое стоять так вовсе не в труд. Пришла, знать, пора терпения. Кто бы ему прежде сказал и кому б он поверил, что в чутком схороне он будет радоваться тому лишь, что можно никуда не спешить, что в сердце его не окажется рвения самому рыскать по лесу в поисках зверя? Кто бы ему сказал и кому б он поверил, что можно так полюбить кого-то, что будешь счастлив единой приветливой улыбкой той, которую полюбил? Пришла, знать, пора любви и терпения. Оттого и покойно в душе, и радостно остановиться в бегучем времени, прижаться к прогретой последним солнцем пещеристой коре лесного хозяина и слушать всем сердцем и само это дерево, и весь лес, и небо над ним, и себя, и ее…

Как прихотлива и внезапна судьба! Вот уж не думал Михаил Ярославич, что давние полушутейные слова ростовского князя Дмитрия Борисовича окажутся вещими. Ан угадал хитрован! Пришлось-таки тверскому князю свадебную кашу напополам с Ростовом чинить. Как ни противился тому Михаил Ярославич, а вышло, слава Богу, не по его.

Покуда он в Сарае у Тохты гостевал, матушка обо всем и столковалась с ростовцем. Даже сама «на погляд» съездить не поленилась и осталась невестой вполне довольна. Осталось лишь Михаила подбить на свадьбу. Здесь-то и налетела коса на камень, да так, что аж заискрило. Первый раз Михаил воспротивился матушке. Он ни слышать, ни говорить не желал о ростовской княжне. И не потому, что была она ему не по нраву (он и не видел ее допрежь), а оттого лишь, что в тот самый год на старшей сестре княжны, Вассе, женился великий князь Андрей Александрович. Тогда без душевного омерзения Михаил это имя и слышать не мог, а тут выходило, что надо с проклятым ротником еще одной нитью родниться. В досадных спорах с матушкой до обид доходили… Теперь же и умом вообразить невозможно, как бы он жил без нее, лады светлой и синеокой, если бы не переупрямила его матушка!

Впрочем, коли Богу угодно сладить какое дело, то и сами препятствия тому делу лишь на пользу идут: упрямство и несговорчивость жениха заставили прижимистого Дмитрия Борисовича еще раскошелиться и присовокупить к и без того изрядному приданому все тот же городок Кашин и прилегающие к нему обширные окрестные земли. Так уж загорелось ему отдать любимую дочь именно за Михаила Ярославича. Что уж он там мыслил себе — не узнать, однако расчетливости и умения заглядывать наперед было у него не отнять. Одним словом, давний шутейный сговор у Кашина Кашином же и закончился. От возможности прирастить княжество ростовской землей Михаил Ярославич отказаться не смог.

И то еще ладно вышло, что матушка Ксения Юрьевна торопила, будто в воду глядела: свадебный ряд, по которому Кашин отходил к Твери, заключил с Дмитрием Борисовичем еще по весне, а свадьбу пришлось отложить до покровских морозов.

Уехав по спешному вызову хана Тохты в Сарай, живым ростовский князь домой не вернулся. Лишь тело его, опухшее и скоро протухшее по жаре (хоть и везли его обложенным льдом), доставили домашним бояре. Умер он вдруг, в одночасье, на возвратном пути из Орды. И схимы принять не успел. Разное про то говорили люди, но наверное никто не мог указать причины столь неожиданной смерти. Много есть ядов и тайных снадобий у монгольских волхвов. Во всяком случае, брат его Константин даже и видимо не слишком был огорчен его смертью…

Пришлось и еще подождать, покуда ростовский епископ Игнатий, справив все службы по покойному родителю, дозволил осиротевшей княжне отбыть в Тверь на венчание. Вопреки обычаю, сам забирать невесту Михаил в Ростов не пошел, отправил лишь бояр с богатыми подарками для родни.

Конечно, жив будь Дмитрий Борисович, Михаил бы не стал его обижать понапрасну, да и хлебосольный ростовец наверняка расстарался бы для младшенькой Аннушки, в которой он не чаял души, и настоял на том, чтобы править «веселье»[56] по всей чести не менее чем в три дня — сначала на Ростове Великом под колокольный стозвон, а затем еще и на Твери. Но он был мертв. Константин же вовсе не нашел обиды в том, что не пришлось тратиться на свадьбу племянницы. Ему в ту пору вообще было не до обид: наконец-то единоправно сев на давно вожделенный ростовский стол, он спешил навластвоваться, а потому с легкой охотой сбыл с рук тверским боярам княжну, мешавшую своим унынием все еще не утихшей в нем радости по поводу безвременной кончины ее отца.

И теперь еще Михаил Ярославич с душевным стыдом вспоминал, с какой холодностью и даже заведомой неприязнью ожидал княжнин поезд.

Несмотря на то что в ту осень ему исполнилось двадцать два года, возраст, в каком редко князья оставались без супруги-подружницы, опыт общения с женщинами был у Михаила невелик. Можно даже сказать, что и не было у него вовсе такого опыта.

В загородной Сокольей деревне, куда наезжал он от времени до времени, ждала его послушная дворовая девушка Палаша, гревшая князю постель, однако, ничего, кроме жалости, а то и некоторой брезгливости, Михаил к ней не испытывал. Да и удовольствия дать она ему не могла по той причине, что уж больно неровно глядела на князя, и в утехах оставаясь пугливой и будто безразлично покорной. Да вот еще в Сарае однажды Тверитин хотел было услужить князю и развлечь его плотскими радостями в веселом доме, но того и вовсе не вышло. Блудные девки вызвали у Михаила такое отвращение, что бедный Тверитин неделю глаз не смел на князя поднять и сам зарекся к тем девкам ходить. Хотя потом-то нарушил, поди, зарок…

Так что Михаил ждал невесту и с досадой, и с опаской. Хоть и уверяла матушка в ее прелестях, все ему казалось, что Анна непременно будет похожа на редькоподобного и редкозубого покойного своего батюшку. Да еще как раз тогда пришел в Тверь писаный свиток речистого женоругательного причетника[57]. Причетник тот — то ли монах, то ли боярский холоп именем Даниил — молил в том списке о милости Михайлова деда, князя Ярослава Всеволодовича. Неведомо от какой великой обиды и скорби, но главный гнев тот Данила обратил против женщин — источника и сосуда всяческого греха.

«Блуд из блуда для того, кто поимеет жену ради прибытка или же ради тестя богатого!.. Лучше уж вола видеть в дому своем. Лучше уж мне, — писал причетник, — трясцою болеть. Трясца потрясет, да отпустит, а зла жена и до смерти сушит…»

Острословием своим да злоязычием переяславский Данила мог и от любой жены отвратить, а не то что от той, какой сердце само заранее противилось: «Ни птица во птицах сыч; ни в зверях зверь еж; ни рыба в рыбах рак; ни скот в скотах коза; ни холоп в холопах, кто у холопа работает; ни муж в мужьях, кто жены слушает…»

И с перечесом свербящим он жен сравнивал, и других слов он для них гораздо много нашел. Так что, уверившись в писаных словах того причетника Даниила, несмотря на утешения матушки, Михаил ничего доброго для себя от той свадьбы не ждал.

А матушка еще и нарочно, будто игру затеяла, все сделала, чтобы Михаил до венца не увидел невесты, чтобы уж открылась она ему во всей прелести, лишь став женой. Зато и память о том, как увидел он Анну, вовеки, до самой смерти в сердце Михаила пребудет…

После того как владыка Симон соединил их руки над аналоем, Анна не упала к его ногам, как требовал того обычай и как делали то другие врачующиеся жены, но тихо, медленно опустилась перед ним на колени, склонила голову к самым его сапогам, обнажив шитый золотом подзатылень, из-под которого, заплетенные алыми лентами в две косы, вились долгие, светлые, как пшеничное поле, волосы. В том, как склонилась она перед ним, было столь же покорности, сколь и достоинства равной. Как требовал того обычай, Михаил на мгновение укрыл ее голову длинной полой кафтана, затем, склонившись, помог подняться и только тут посмотрел ей в глаза. Она их не опустила, а так же открыто глянула в лицо суженому ей князю, о котором слышала много, да знала мало. Опушенные темными густыми ресницами глаза ее в золотом полумраке храма сначала увиделись Михаилу совсем черными. Видно, от той глубины и густоты эмалевой сини, которая потом так поразила Михаила, что по утрам он бывал непокоен, покуда не погружался в синь княгининых глаз, словно в летнюю воду. В разлуке не груди и темные, жаркие, потайные воротца жены мучили в снах Михаила, а эти глаза, всегда умевшие быть такими, какими он хотел их увидеть. Равно они могли быть ликующими и печальными, но всегда оставались безмерно доверчивы, будто от жизни с князем Анна не ждала ничего, кроме счастья…

На храмовой паперти, полной празднично разодетых бояр, свадебных служек — свечников, постельничих, мовников, каравайников, трубников и накрачеев[58], — владыка Симон, приняв хлеб из рук княгини Ксении Юрьевны, разломил его на две равные части и подал Михаилу и Анне. В пронзительной тишине, когда вдруг стали слышны дальние и самые тихие звуки, под взглядами всей Твери ели они тот хлеб, сами становясь крохами того единого каравая…