— Я-то? А я должен согласиться стать заместителем Любинди и начальником караула… Тьфу! Собаки! — Гани хотел встать, но Хау удержал его.
— Успокойся, успокойся… Ты смотри, что они задумали. Неужели они считают, что все такие, как этот Любинди?
— Эх, если бы не кандалы, я бы там на месте раздавил этого Ли Йинчи! Да накинулись на меня вшестером и снова принялись пытать…
— Убив Ли Йинчи, мира не изменишь… Сегодня побеждает не сила, а разум…
Его слова прервал негромкий стук из соседней камеры. Хау тоже стукнул в ответ. После этого они с соседом некоторое время перестукивались, обмениваясь информацией. Гани с завистью смотрел на Хау. Для него, неграмотного, такой способ тюремного общения был невозможен. Гани с грустью вспомнил пословицу: «Неграмотный человек — дом без окон».
— В ту камеру посадили твоего земляка, — сообщил Хау, когда разговор с соседями закончился.
— Как зовут, может, я его знаю?
— Имя не сказали, сам он из Кульджи…
— Что нового в Кульдже?
— Репрессии еще усилились, все больше и больше людей бросают в тюрьмы. Ну это само собой… А вот что важно: на Или появилась какая-то группа вооруженных «бандитов». Ты знаешь, Гани, это очень интересная новость.
— Эх, мне бы сейчас на волю… Кто же это, а?.. — воодушевленный Гани, не обращая внимания на раны, привстал. Хау еле-еле уложил его на место и продолжил:
— Это еще не все. Есть и другие важные новости: Красная Армия уже освободила почти всю советскую землю и дошла до самой Германии. Значит, свобода близка…
Два друга задумались над путями будущей борьбы, которыми им предстояло идти. Для коммуниста Хау, закаленного в боях с японскими милитаристами и гоминьдановцами Чан Кайши, этот путь был ясен — он станет сражаться за создание в Китае социализма. У Гани впереди не было такой определенной и четкой цели. Ему ясно было одно — он будет бороться за освобождение своей земли от гоминьдановских поработителей, за свободу своего народа, за его право самому решать свою судьбу — это он знал твердо, видел в том свой священный долг…
Двери камеры заскрипели. Хау бросился на свое место на нарах. Караульный, осветив камеру фонарем и оглядев ее углы, сказал:
— Хау! Чилай! Поднимайся!
— Что? — Хау притворился спящим.
— Шуши шинли! С вещами на выход! — крикнул караульный.
Это означало, что арестанта вероятнее всего переводят в другую камеру или даже в другую тюрьму. Это была одна из мер предосторожности, предусмотренных тюремщиками, которые боялись, что узники, подолгу сидя вместе, могут сговориться о побеге. Поэтому арестантов довольно часто перемещали.
— Прощайте, товарищи! — сказал Хау, собрав свои пожитки. Остановившись на секунду у двери, он тихо произнес: «Гани!» — и вышел. Гани понял это как просьбу-завет: «Не забывай меня».
В эту ночь двери камер хлопали необычно часто. Выводили многих заключенных. Может быть, их только перемещали с места на место, а может, отправляли на казнь…
Шестеро узников тяжело переживали разлуку со своим китайским товарищем, сильным и добрым человеком, настоящим борцом за правду и справедливость. Особенно горько было Гани…
Глава десятая
Прошло около месяца. Растаял снег, всюду бурлили, неслись вешние воды. Природа просыпалась. Даже в мрачную камеру ветерок приносил запахи весны, которые будоражили всех арестантов.
Эх, вот бы теперь, когда поля покрываются изумрудом зелени, когда все сживает после долгого зимнего сна, встать на высоком холме и окинуть оттуда взглядом цветущую Илийскую долину.
Гани с детства особенно любил это время года. Бывало, поднявшись с рассветом, он забирался на холм, возвышавшийся неподалеку от селения, и с восторгом смотрел на синее небо, покрытое пушистыми облаками, легкие сизые дымки над крышами домов, увитых расцветающей зеленью, на дехкан, отправляющихся в поле, на пастухов, гонящих свои стада на пастбища, на бурную реку Каш, не вмещающуюся в своих берегах, на вольных и сильных птиц, гордо парящих на небосклоне… Дождавшись, когда ребятишки пойдут собирать в поле свежий молодой клевер, он сбегал с горы и уходил вместе со сверстниками…
И теперь, сидя в душной и темной камере, в которую и солнце никогда не заглядывало, Гани с тоской вспоминал о тех днях… «Ну что ж, время пришло, надо бежать… И как можно скорее!..» — думал он, стоя по своему обыкновению у оконца и не спуская глаз с неба. Он подошел к своему месту на нарах, улегся и тихо толкнул в бок подремывавшего Кусена. Тот встрепенулся и с надеждой посмотрел на Гани.
— Выспись сегодня хорошенько, — тихо шепнул ему Гани и сам укрылся с головой…
Апрель сорок четвертого года был наполнен тревожными событиями. В Урумчи резко усилились террор и репрессии, сажали всех, на кого пало малейшее подозрение, тюрем не хватало, под них отводили жилые дома, мечети, китайские храмы.
Особо пристально следили угнетатели за молодежью. Студенты и учащиеся уже открыто выходили на демонстрации с политическими лозунгами. Их хватали и сажали, однако демонстрации не прекращались. Новый подъем революционного движения занял все внимание Шэн Шицая и его ближайших подручных. Им стало не до Гани. Воспользовавшись этим, батур уже полмесяца тщательно готовился к побегу. Они вместе с Кусеном каждую ночь натирали кандалы чесноком, который разъедал железо, из скудного арестантского порциона откладывали, что могли, на дорогу… Уже четырежды бежал из тюрьмы Гани, на этот раз он готовился особенно тщательно. И вот сегодня настал решительный час…
Был обычный поздний вечер в камере. Узники уже заснули, тишину лишь изредка прерывали стопы и всхлипывания спящих арестантов. Да еще время от времени раскрывались со скрипом и скрежетом двери камер… Но двое заключенных лежали на нарах с открытыми глазами и выжидали. Руки их находились в постоянном движении: они натирали оковы едким соком чеснока.
— О, аллах! Да поможет мне аллах! — наконец, тихо произнес Гани дрогнувшим голосом… — Пусть поддержит меня дух нашего предка Садыра-палвана!
Гани собрался с силами, напрягся и, закусив губу, стал выкручивать ручные кандалы. Вены на его висках набухли, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит, пот градом катился по лбу. Еще одно усилие и вот — первые оковы разорваны!.. «Уф!» — вздохнул Гани и уронил обессиленные руки. Он вытер обильный пот, выпил холодной воды и, немного отдохнув, взялся за ножные кандалы. С ними он расправился легче. Гани напоминал сейчас льва, которой в гневе разрушает свою клетку.
А Кусен тем временем безуспешно пытался разорвать свои оковы на ногах. Гани пришел ему на помощь. Чтобы обрывки цепей не звенели, узники плотно обмотали их тряпками, прижав к щиколоткам и запястьям. И только собрались они продолжить выполнение своего плана, как снова загремели двери, на этот раз их камеры. Беглецы кинулись к своим местам на нарах. «Если узнали о нашем замысле, придется драться насмерть, все равно пощады не будет», — подумал Гани. Но караульные внутрь не вошли, лишь осветили камеру фонарем и, пересчитав заключенных, снова загремели засовом. Теперь надо ждать, пока закончится обход и затихнут шаги караульных в коридоре. Время ожидания показалось невероятно долгим… Лишь час спустя тюрьма снова утонула в кладбищенской тишине. Теперь надо торопиться.
