Гирин вытащил маленький блокнот, быстро написал номер телефона, сунул в руку покрасневшему от удовольствия юноше и окончательно повернулся спиной к своим слушателям. Не обращая более ни на кого внимания, он подошел к Симе, и та смутилась, увидев, что общее любопытство перенеслось на нее. Гирин заглянул под опущенные ресницы.
— Если вы не заняты, то пойдемте пешком. Я волнуюсь на выступлениях и теряю зря много нервной энергии.
— А мне иногда казалось, что вы мощны и бесстрастны, как мыслительная машина,— возразила Сима.— Конечно, пойдемте, я свободна целый день.
Улица встретила их дождливым ветром. Сима шла, чуть наклоняя голову и искоса поглядывая на Гирина. Она морщила короткий нос от щекотки дождевых капель, и тогда ее лицо становилось недовольным и лукавым.
Брызги воды поблескивали в густых, круто вьющихся волосах.
— А две ступени красоты не испугали вас? Одна красивая дама…— начал Гирин.
— Заметила. Смотрела на вас, как на Мефистофеля, или по меньшей мере как верующая — на богохульника. Но я испугалась тоже своего незнания. В этом есть что-то устрашающее, как провал.
Гирин рассмеялся, и Сима покраснела.
— Я знаю, что сказала не так. Вам трудно понять, как можно жить так мало понимающей мир и жизнь. И знаете, кого вы мне напомнили? — Сима внезапно сменила свою тихую, почти грустную речь на смешливую интонацию.— Только не будете сердиться?
— Не буду. Только сперва я хочу сказать, что вы не так поняли мой смех. Чувство незнания часто посещает меня, и провалы в образовании мне хорошо знакомы. Да, да, вижу, что не верите, а это так. Ну, на кого я был похож?
— На медведя или кабана, окруженного собаками. Наскакивает одна, молниеносный поворот, клацанье клыков, и псина летит в сторону, вторая — и опять то же.
— Вы любите животных? — смеясь, спросил Гирин.— Вообще или только собак?
— Животных вообще люблю, а собак не всех. Я перестала любить сторожевых псов после фашизма, войны, концлагерей. Это гнусно — злобные псы, травящие, выслеживающие, терзающие людей. Читая об этом или смотря фильмы, я всегда жалела, что человек утратил свою первобытную сноровку, когда ему ничего не стоило разогнать десяток этих мерзких зверей. А что хорошего в свирепых собачищах на некоторых дачах под Москвой? Давящаяся от злобы тварь за забором!
Гирин с любопытством слушал ее энергичную речь. Сима, видимо, когда была очень убежденной, говорила отрывисто.
— Пойдем когда-нибудь в зоопарк. Я люблю бродить там, смотреть на зверей и думать о биологических законах.
— О, пойдемте, обязательно! Жаль, что плохая погода, а то можно бы сейчас. На троллейбус, и через пять остановок — на Кудринской. Вы, кажется, еще мало знаете Москву?
— Чтобы как следует освоиться в Москве, надо несколько лет, если только не стать шофером. Я не могу отвыкнуть от прямоугольной планировки Ленинграда.
Сима задумчиво посмотрела в затуманенную моросящим дождем даль Садовой, забитой ревущими грузовиками.
— Хотите, пойдемте ко мне? Я напою вас чаем и ручаюсь за качество. Моя приемная мать была знатоком, от нее узнала я некие тайны заварки.
— Была? — подчеркнул слово Гирин.
— Она умерла в пятьдесят шестом.
— Сколько же вам было лет тогда?
— Двадцать два. Я — 1934 года рождения.
— Никогда бы не думал! Мне казалось, что сейчас вам двадцать два — двадцать три, а я, как профессионал, ошибаюсь редко.
— Ничего не поделаешь — мне двадцать восемь.
— Вы замужем?
Сима повернула лицо к Гирину своим точным и резким движением.
— Вы начинаете неожиданно для меня спускаться с небес на землю!
— И очень хорошо — в небожители не гожусь. Но все же — почему?
— Замужняя женщина стала бы с вами прогуливаться по улицам, едва познакомившись? Тем более приглашать к чаю?
— Что ж тут такого?
— С моей точки зрения ничего. Потому и приглашаю. Но я одна. А представьте себе мужа, воспитанного по всем правилам мещанских понятий, что никакая дружба между мужчиной и женщиной невозможна, что если идет пара по улице, то только в совершенно определенных случаях. У нас даже в знаменитой песне поется, что бескорыстна мужская дружба. А женская?
— Знаете, это так,— помолчав, согласился Гирин.— Плохой я психолог.
— Психолог-то вы, наверное, хороший, а вот жаль, что ваша наука так мало занимается моралью и этикой.
— Вы опять правы, Сима, даже не знаете, до какой степени. Так как насчет чаю?
— Пойдемте. Я живу близко отсюда — вон тот переулок направо.
Они шли молча весь оставшийся путь, время от времени встречаясь глазами. И каждый раз теплый толчок в сердце подтверждал Гирину, как хорошо, что в еще чужом огромном городе живет эта удивительная девушка и ему посчастливилось встретить ее. Удивительная? Казалось бы, ничего необычайного не было в Симе. Величина ее серых глаз? Но ведь не так уж мало большеглазых, хотя такие, как Сима, редкость. Прекрасная фигура? Пожалуй, поклонники моды ее бы забраковали. Комбинация черных волос, серых глаз и очень гладкой, смуглой кожи? Нет, не то… Может быть, самое удивительное и есть эта сумма неброских черт, в целом куда более прекрасная, чем самая эффектная внешность… «Нечего сказать,— внутренне улыбнулся Гирин,— ясное у меня мышление. „Неуловимое совершенство“; вот, может быть, верное определение Симы. Нет, неверно, оно не неуловимое, а очевидное настолько, что, кажется, нет мужчины, да и женщины, которые не провожали бы Симу несколько озадаченным взглядом, сначала не заметив в девушке ничего особенного. Да-а, теоретик красоты запутался. О, нашел! Математическое выражение, то самое, о котором говорил молодой математик,— „диалектическая двусторонняя гармония, нуль-линия“». Сима и «нуль» — это показалось Гирину комичным, и он расплылся в улыбке.
— Что-нибудь вспомнили? — спросила Сима.
— Думал о вас, о привлекательности вообще и вашей в частности. Вашему античному лицу идет решительно все — любая прическа, любая шляпа, кепка. Благодарите за этот дар природу и одевайте что угодно,— сказал Гирин.
— Вы находите, что у меня каменная физиономия греческой статуи? — поморщилась Сима.
— Не может быть худшего заблуждения! — свирепо возразил Гирин.— Я имею в виду древний средиземноморский тип: правильные мелкие черты, твердый очерк подбородка, большое расстояние от глаз до высоких и маленьких ушей, короче, именно ваше лицо. Этот тип впоследствии был изменен на крупные черты, от примеси переднеазиатских и кавказских народностей, но и сейчас нередко проступает, чаще всего в Средиземноморье.
