Гришка хихикнул и начал перекидывать свой разрисованный гипс на другую сторону кровати, откуда раздался явно командирский голос. Воронцов тоже повернул голову. Разговаривал усатый дядька.
— Чего ты к нему пристал? Видишь, человек только-только в себя пришел. А ты, видать, уже к Марье сбегал? Потрепался, душу отвел. — И в глазах усатого мелькнула живая искорка.
— Сбегал. Доложил: мол, так и так, жизнь продолжается… Слышь, бать, а ты видел, какие груди у нее? Во! Только ордена носить!
— Трепач! — Усатый попытался шевельнуться, и хлипкая больничная койка вздрогнула под его могучим телом. — Как же я увижу?
— А, ну да. — Гришка озабоченно посмотрел по сторонам. — А давай, бать, я тебе дырочку проколупаю. Чтобы ты — хоть одним глазком… Когда она к тебе нагнется, ты и посмотришь. Самый момент… Одним глазом тоже можно всю увидеть.
— Да ну тебя к чертям, капитан! Что ты, ей-богу!.. Как в детстве! В щелку… За старшими девками…
Капитан… Что он его, в насмешку, что ли, называет капитаном?
— А че, бать, было дело, да?
— Какое дело?
— Ну, за девками… Рассказал бы, скрасил досуг. А, бать? Тихо. Кажись, Марья…
— Вот я ей сейчас скажу, что у тебя не в то ухо ветер подул. Чтобы тебе, дураку, какую-нибудь таблетку дали. Чтобы дурь-то прошла.
— Нет таких таблеток, бать.
— Есть.
— У Марьи-то? При ее стати у нее другие таблетки должны быть…
— Дур-рак. Вот гипс снимут, по уху тебе, трепачу, дам.
В коридоре слышались женские голоса. Видимо, один из них и принадлежал той загадочной Марье, о которой вели беседу усатый с Гришкой.
То, что в палату вошло начальство, Воронцов понял по той тишине, которая в один миг воцарилась в комнате.
— Ну что тут у нас? — послышался голос женщины средних лет. Воронцов почувствовал в нем едва уловимую интонацию любопытства. В любой женщине всегда остается частичка той девочки, с которой, как ей кажется, она навсегда уже распрощалась. Давным-давно. Просто, видя тридцатилетнюю женщину, мы либо не знали ее двенадцатилетней, либо забыли ее. Человек — не предмет, у которого прошлого может и не быть.
Рука доктора была прохладной, почти невесомой, как утренняя тень в саду. И рука, и белый, тщательно выглаженный халат пахли лекарствами. И, пожалуй, только этот запах настойчиво напоминал о том, что никакая это не тень, и даже не женщина, а просто доктор. Доктор в больничной палате. В госпитале. Где он, Санька Воронцов, обычный больной. Раненый, которого привезли сюда с передовой. В потоке битых, калеченых, искромсанных и обожженных, но еще живых, нашлось место и ему, лейтенанту ОШР. Лица ее Воронцов не смог разглядеть. Медсестра тут же начала запихивать ему под повязку, в щель, градусник.
— Доктор, скажите, я буду ходить? Ноги целы? — спросил он о том, что казалось главным.
— Не только ходить, но и бегать будете. — Она откинула простыню и начала ощупывать бинты. Что-то непонятное сказала медсестре по поводу перевязки. Потом ему: — И ходить, и бегать. Но нужна еще одна операция. Так что готовьтесь, лейтенант.
— Что, так сильно меня покалечило?
— Вам повезло. Кто-то из ваших товарищей правильно сделал первую перевязку. Быстро доставили в полевой госпиталь. Потом — к нам.
— Спасибо, доктор, — поблагодарил он.
— Готовьтесь к операции, — ответила она.
И тут Воронцов увидел ее лицо. Мягкий овал, смуглые веки, черные гладкие волосы, зачесанные под ослепительно-белый колпак, и мягкие серые глаза, напоминающие прикосновение ее рук. Кого она ему напоминала? Кого-то из прошлого, которое он хотел забыть навсегда. Особенно голос, интонация. Властная и в то же время женственная. Манера немного растягивать гласные в окончаниях слов.
Он закрыл глаза.
А доктор начала осматривать других раненых.
— Мария Антоновна, надо бы Кондратенкову тоже температуру измерить, — осторожно подал голос Гришка, жадно следя за каждым движением доктора.
— Эх, Гриша, Гриша… — тут же отреагировала она. — Не иначе вы в ухажеры ко мне набиваетесь! Не трудитесь, голубчик, ни фельдшером, ни истопником я вас при себе не оставлю. Недельки через три на переосвидетельствование и — на фронт.
— Фронта, Мария Антоновна, я не боюсь. А вот о вас скучать буду. Это правда.
— Кондратенков, как себя чувствуете? — И она наклонилась к пожилому, плотно укутанному бинтами и гипсом, которого Гришка называл батей.
— Устал я лежать в этой броне, товарищ доктор, — ответил усатый. — Пролежни, наверно, уже образовались. Бока ноют.
— Гипс начнем снимать на следующей неделе. Потерпите.
Когда доктор ушла, Кондратенков вздохнул и сказал:
— Капитан, разволновал ты меня, стервец.
— Ты, бать, о чем?
— Да про девок напомнил.
— Про каких девок? — хитрил Гришка, вытянув шею и подмаргивая всем, кто лежал в палате.
— Ну как про каких? За которыми подсматривал. На речке, помню… Купальня у нас одна была. И они потом, ну, девки, платьишки свои и трусы в кусты выжимать ходили. Купались-то в платьях. А мы с Кузьмой, друг у меня был, затаились раз, ждем… Да ну тебя к черту, капитан! Ей-богу, как незнамо кто…
— Ну-ну, бать, давай дальше. Ты ж на самом интересном остановился. Вон, разведчик уже в калачик свернулся…
Батя молчал. Молча смотрел в потолок. Бинтов на голове у него после последней перевязки стало меньше. И лицо целиком открылось. Не такой уже и старый он оказался, как показалось Воронцову вначале.
— Я ж на одной из них потом женился. Кто ж про свою жену рассказывает?
Они засмеялись.
— Бать, а дети у тебя есть? — спрашивал читавший книгу. У него была перевязана грудь и ступня левой ноги.
— А как же. О чем и думаю теперь день и ночь. Трое их у нас. Все сыны. Старшему через месяц семнадцать. На фронт рвется. В аэроклуб ходит. Уже летает. А мы еще до Днепра не дошли.
— Да, бать, попадет твой старший на фронт как пить дать.
— Догонит нас где-нибудь под Варшавой.
— Неужто так быстро теперь пойдем?
— А что! Вон как гонят!
Заговорили остальные.
— А моему старшему пятнадцать. И я не знаю, жив ли он. Под Минском наша деревня.
— Там, говорят, в партизаны многие подались.
— Да, мужики… В один прием у нас не получилось. Мы-то, считай, уже второго призыва. Первого уже почти нет. Выбили весь. А видать, и третий понадобится. Вот под него дети как раз и подрастут…
— Смоленский, — вдруг спросил Гришка, — а ты какого призыва? На резервиста вроде не похож. С какого года на фронте?
— С сорок первого. С октября.
Гришка присвистнул. Кивнул на подвязанную на растяжке руку:
— И что, эта твоя нашивка первая?
— Третья.
В палате сразу затихли.
— Да, кому как. Вон, батю по первому заходу, а как сразу…
Вскоре Воронцов узнал, что лежат они в тыловом военном госпитале, а вернее, в обыкновенной школе, переоборудованной под госпиталь, что находится эта школа-госпиталь в городе Серпухове Московской области на тихой улице недалеко от такой же тихой, почти неподвижной, реки Нары. В палате вместе с ним лежат офицеры. Четыре капитана, два лейтенанта и два майора. Так что Гришка действительно был капитан. Прибыл он сюда из-под Ржева. Артиллерист, командир батареи дивизионных 76-мм орудий. Батя — майор Кондратенков. Воевал в Пятой гвардейской дивизии с января сорок второго. Командовал ротой, когда его полк одним из первых ворвался в Юхнов. Перед самым ранением получил полк, преобразованный в боевую группу. Ранен под Износками. Места для Воронцова знакомые. Другой майор, Грунин, начальник штаба стрелкового полка той же Пятой дивизии, попал под обстрел, когда вместе со своим оператором и ПНШ по разведке обходил передовую. Теперь перечитывал школьную библиотеку. В разговорах он участвовал редко. Послушает, усмехнется, снисходительно качнет головой и — снова в книжку. Капитанов вскоре выписали. С ними Воронцов даже не успел как следует познакомиться. В один день они прошли медкомиссию и явились в палату уже в отутюженных гимнастерках. Сияя медалями и нашивками за ранения, попрощались и отбыли по своим частям. Из всех капитанов остался один Гришка.
— А я в свой полк возвращаться не хочу, — подал голос один из лейтенантов, обычно молчаливо слушавший соседей. Он уже ходил по палате, бережно придерживая свой бок. Огромный осколок прошел по касательной, разрубив несколько ребер. Еще бы на сантиметр глубже…
— А че так, Астахов? — поинтересовался Гришка. Гришка интересовался всем. Поэтому вступал в любой разговор. Скучно ему было в госпитале, невыносимо.
— Да комбат у нас — сволочь. — Астахов смотрел в окно. Там кивал листвой старый клен, который дорос до третьего этажа и наполовину закрывал окно палаты. — Прицепился ко мне — то не так, это не так… Штрафбатом угрожает. Ротный сквозь пальцы смотрит. Водку вечерами вместе жрут. Не вернусь. В армейский офицерский резерв пойду. А там — куда попаду, туда и попаду. Меньше взвода не дадут, дальше фронта не пошлют.
