– Эй! – Мария постучала кулачком по затянутой в кожу спине пилота. – Прекратите!
– Я просто хотел, чтобы вы рассмотрели их поближе.
– Я рассмотрела, – с открытой враждебностью в голосе сказала Мария. – Вам нравится преследовать беззащитных?!
– Не очень.
– Слава богу! А то я решила, что вы не только нахал, но еще и садист!
– О, мадемуазель Мари, я иногда бываю редкой сволочью, но чаще всего не от жестокосердия, а по глупости.
– Ее у вас в избытке!
– Не кричите, я вас прекрасно слышу. Кстати сказать, в наушниках ваш голос становится каким-то мяукающим.
– А ваш лающим.
Мария не стала продолжать разговор, хотя пикировка с Антуаном приятно щекотала ей нервы. Замолчал и Антуан. Теперь он выровнял самолет и летел без всяких фокусов, как и было приказано, в Сахару.
– И откуда вы взялись на мою голову? – наконец не выдержала Мария.
– Я отвозил почту в дальний форт и через четверть часа должен был приземлиться на базе, но неожиданно мы встретились… – миролюбиво отвечал Антуан.
Внизу показалась так называемая «гамада» – каменистая равнина, похожая с высоты на стиральную доску. Разновысокие камни вздымались на ней гребень за гребнем. В основном это был черный гранит, целое море гранита. Марии стало не по себе. Почему-то мелькнула мысль, что если вдруг откажет мотор…
– Вон впереди начинается серир, – словно уловив ее тревогу, сказал Антуан.
«Серир», а по-русски «галька», действительно поплыл под крылом совсем скоро, но на душе у Марии легче от этого не стало.
– А мы не прошли точку возврата?
Антуан ничего не ответил и снял наушники. Мария поняла, что пилот чем-то обеспокоен, к чему-то прислушивается. Она тоже сняла наушники. Не зря ведь на танковом заводе «Рено» ее звали «слухачкой».
– Размололо подшипник? – громко спросила Мария, настолько громко, что он не мог не услышать.
Пилот молча переложил рули и стал разворачиваться строго на запад, прямо к солнцу, стоящему уже очень низко у горизонта и совсем не маленькому, не белому, как час назад, а большому багровому величественному светилу. Там, на западе, было их спасение, был аэродром, до которого не долетел Антуан всего километров тридцать, когда увидел на белой известняковой дороге белый кабриолет Марии…
– Так мы прошли точку возврата?
– Сейчас это не имеет значения. У нас еще есть минут пятнадцать… я наберу максимальную высоту, может, поймаем поток и дотянем как можно дальше…
Мария глянула вниз. Серое море гальки простиралось под ними на многие километры. Мелькнуло несколько вади – пересохших рек, похожих сверху на поваленные голые деревья с кривыми ветками. Еще со времени своего похода в Сахару, с далекой юности, она знала эти неоглядные гиблые места «серир»: здесь караваны пролагают свои пути только по краю, сюда не залетают даже птицы.
– Укутайтесь хорошенько – на трех тысячах уже ноль по Цельсию, на четырех – минус одиннадцать, а на пяти – минус шестнадцать.
Самолет медленно и неуклонно поднимался на небесную гору. В кабине стало очень холодно, и Мария, поджав под себя ноги, вся завернулась в спасительный плед из верблюжьей шерсти. Было трудно дышать, изо рта шел пар, а двигатель стучал все явственнее. Антуан тянул и тянул на себя штурвал, тянул по миллиметру, пока не услышал слишком понятный им обоим звук. Он немедленно отключил мотор, но и на холостых оборотах двигатель продолжал стучать, и казалось, что он развалится на части в любую следующую секунду. Постепенно стук прекратился, и все затихло. Оглушительная тишина пришла в мир, который пока еще был частью их жизней.
Антуан планировал с высоты так расчетливо, как мог только настоящий ас. Он надеялся успеть до захода солнца найти приличную посадочную полосу, выбирал, но солнце вмиг погасло, и за бортом воцарилась черная пустота – внезапно, как это только и бывает в пустыне. Пилот просчитался на каких-нибудь две-три минуты. К этому времени они уже соскользнули с пяти тысяч метров на три, к нулю градусов по Цельсию, а потом сразу к двум тысячам – к плюс десяти… Марии стало жарко, и она раскрылась.
– Приготовиться! – крикнул Антуан.
Самолет скользил в темноту, и красные бортовые огоньки зловеще вспыхивали, оставляя за собой пунктирный след мгновений, тающих в вечности.
– Садимся! – крикнул пилот и осветил прожектором длинный пологий склон «серира».
Под днищем самолета загрохотало, завизжало, с обеих сторон по борту полетели искры.
«Сейчас взорвемся», – с холодным оцепенением успела подумать Мария. А самолет накренился и упал на бок. Затрещали стойки и крылья – и вдруг все закончилось.
Антуан заранее, еще до посадки, откинул фонарь, что и спасло им жизнь – они удачно вывалились из самолета… Антуан поднял Марию за руку, протащил метров двадцать, и они рухнули лицом вниз… Секунды медленно набегали друг на друга, нестерпимо медленно…
Антуан поднял голову, внимательно посмотрел в сторону оставленной ими груды металла и произнес голосом тяжело уставшего человека:
– Кажется, самолет не взорвался.
– У меня тоже такое впечатление, – бодрясь добавила Мария.
Захохотав, они вскочили на ноги и стали плясать, визжать и хлопать друг друга по плечам. А когда Мария окончательно выбилась из сил, она упала ему на грудь.
– Мари, мы живы!
– У меня тоже такое впечатление. И по этому поводу вы меня ощупываете?
– Я вас ощупываю? Мадемуазель, я только чуть-чуть поддерживаю вас на греховном пути. – Он обнял ее очень нежно, и она не противилась…
Объятие было недолгим, но решило между ними все раз и навсегда…
– Боже! Какая горячая галька! – присев на корточки и потрогав плоские камешки, прошептала Мария. – А я и не почувствовала, пока мы лежали на ней, как караси на сковородке.
– Та-ак, и что мы имеем в сухом остатке? – добродушно и деловито спросил Антуан как бы самого Господа Бога. – Пойдем-ка, Мари, посмотрим.
Крылья, шасси, стойки валялись по всему склону, а фюзеляж был цел, так же как пропеллер и пилотская кабина.
– Надо радировать на базу, – как само собой разумеющееся, промолвила Мария.
– Надо. Но у нас нет рации.
– Как это? Все самолеты…
– Снабжены рациями, – продолжил Антуан, – и мой тоже был снабжен, но я отдал свою ребятам в форте. У них сломалась, и я подумал, что им нужнее…
– Хорошенькое дело… а где мы примерно?
– Примерно километрах в ста пятидесяти от того места, где ты оставила машину.
– И в ней сумку с лимонами и апельсинами…
– Всегда именно так: одно забыли, другое не взяли, о третьем не подумали… – С этими словами он поднялся в кабину и через некоторое время спрыгнул на землю с двумя фляжками в руках. – Обе целы. В одной вино, в другой вода. Всего питья у нас два литра. – Антуан проверил, крепко ли закручены фляжки и полны ли они. Все было нормально.
– Наверное, нас ищут? – с надеждой спросила Мария.
– Наверное. Но совсем в других пределах. Перед вылетом из форта я сообщил на аэродром мое подлетное время. А потом мы с тобой полетели прямо в противоположную сторону да еще наискосок. Хотя чем черт не шутит, когда Бог спит… Надо разжечь костер, с высоты видно далеко… Вдруг кто увидит?..
Костер из крыла самолета получился высокий, ясный, мрак отступил далеко по кругу и колебался вместе с языками пламени. От этого ходившие по земле тени казались живыми.
– Господи! Как славно горит! – прошептала Мария.
– Еще бы… сухое дерево, полотно, краска, – сказал Антуан. – Сверху он должен быть виден километров за двадцать, если, конечно, нас ищут…
Но их никто не искал… То, что Антуан вовремя не вернулся на базу, никого не обеспокоило. Все знали своевольство губернаторского пилота, а то, что он был именно губернаторский, накладывало определенный отпечаток отчуждения на отношение к нему как аэродромной обслуги, так и самого командира авиаотряда, которому Антуан фактически не подчинялся. Все знали, что в недалеком прошлом Антуан был прославленным летчиком-испытателем, знали, что он воевал, что награжден орденом Почетного легиона, к тому же выходец из аристократов, чуть ли не королевских кровей… Здесь, в Тунизии, он был для собратьев-авиаторов кем-то вроде священной коровы – его уважали и сторонились. Сторонились на всякий случай: губернаторское ухо у него всегда рядом, и кто знает, что он может сказануть. И, хотя летавшие с Антуаном второй пилот и борт-радист называли его свойским парнем, им не верили.
Антуан полетел в форт, потому что любил летать, и так сошлось, что пилот, который был приписан к «Потезу», накануне отравился. Командир авиаотряда был против полета Антуана, но тот заверил, что губернатор не возражает. И это было правдой. И вот теперь его никто не искал. Командир давно ужинал в своей городской квартире, в кругу семьи; дежурный диспетчер сменился и, так как очень спешил – в их аэродромный клуб привезли кино, – запамятовал сказать своему сменщику об Антуане – просто из головы вылетело…
