Валя права — время бежит, как земля под шасси взлетающего самолета. Вот и осень подпалила листву на деревьях, воздух звонок, прохладно чист, и гулок шаг взвода по мостовой. Училище готовится к параду, без устали маршами гремит оркестр. Впереди, покачиваясь, рдеет знамя, — оно дирижирует строем, равнение на него, и без команды рвется душа запевать.
Ноябрьским праздничным утром шеренги как будто слитые. Главная площадь города. Многоцветье толпы. Оренбургское летное училище выходит к параду.
— Шагом марш!
Единым движением равненье направо, и взглядом сначала к трибуне, потом ищуще в гущу толпы. Где-то здесь Валя в своем белом пуховом… Но сколько таких же платков… Все сливается — снега, снега метельно летят мимо строя… Валя! Ну конечно, она! Тоже узнала, выхватила карими вишенками из шеренги, что-то крикнула, помахала рукой. И уже не слышно оркестра. Только одна она, Валя, в этом ликующем море.
Так получилось, что прямо с парада поехал Юрий в свой первый курсантский отпуск. Здравствуй, Гжатск! Здравствуй, река! Знакомые ивы в наряде из инея, по заснеженному льду — неразгаданными письменами — птичьи следы. Дома — дух печеной картошки из печки, кружка теплого молока — вкуснее нет ничего на свете.
— Ну-ка, отец, давай рубанок, стамеску, тряхнем стариной…
Мать перебирает картошку в подполе, нырнул туда, в приятную затхлость забытого: «Давай помогу…» —
«Юраша, а помнишь тошнотики?» — «Ну как же не помнить. Не будет, мама, теперь никаких тошнотиков».
А утром назавтра — в школу, туда, на Советскую, дом 91.
— Елена Федоровна, здравствуйте, можно, посижу за своей партой?
И нет конца рассказам об оренбургском житье. Юра тот и не тот… Да нет, такой же, как был, балагур. Только вот гимнастерка с погонами да значки незнакомые на груди.
— Юра, это что же, твои награды?
— Не смотри, что на груди, а смотри, что впереди, — смеется Юрий в ответ. — Помните, как сказывал Теркин?
С первой попуткой в Клушино. Присыпанный снежком бугорок. Юрий долго стоит здесь над памятью детства, даже шапку снял с головы, спохватился — в самом деле не кладбище… Вон струятся живые дымки над крышами. И — к соседям, Беловым, в печное тепло:
— Как живете-бываете?
А сам все в окно, в окно — на пустырь, на заснеженную луговицу: теперь бы, пожалуй, и он посадил бы сюда свой Як-18.
Дома только неделю-другую, а нет места, нет покоя душе.
— Мама, я уеду, пожалуй, пораньше.
— Почему так, сынок. Что, не понравилось?
И дрогнули краешки губ, догадалась, к чему он клонил.
— Как зовут-то ее?
— Валя. Горячева Валя… Может, будет Гагарина.
— Смотри, сынок, сам не спеши. Если решил, то уже навсегда. Только так.
И все-таки тень материнской ревности по лицу: вырос, совсем вырос и улетает из родного гнезда.
Как все же медленно едут! В Оренбурге с поезда прямо к Горячевым. А Валя словно ждала. Да она и вправду чуяла сердцем.
— Ты что, раньше срока?
Но улыбка ее выдает. Загораются карие спелые вишенки.
В училище со всех сторон выстреливают одним и тем же вопросом:
— Гагарин, вам что, надоело дома?
Обороняется стойко:
— Соскучился по курсантской каше! — И в библиотеку за книгами. Через несколько дней снова привычный военный быт. Он не зря торопился — выпуск 57-го года начинал переучиваться на самолет МиГ-15. Гагарин попал в экипаж старшего лейтенанта Анатолия Григорьевича Колосова. Изучали материальную часть реактивных двигателей, знакомились с основами газовой динамики, познавали законы скоростного полета.
Новая летная программа давалась Юрию не без труда. Один из преподавателей был немало удивлен, когда однажды, войдя в класс, увидел расходящиеся во все стороны струйки табачного дыма. У стола стоял Юрий Гагарин с зажженной папиросой и небольшим агрегатом двигателя в руках.
— Что это значит? — строго спросил он курсанта. Юрий покраснел с досадой, что его оторвали от интересного эксперимента, проговорил:
— Разрешите доложить, товарищ подполковник! Я изучаю топливный насос двигателя. Здесь столько насверлено каналов, что приходится действовать таким способом: в одно отверстие дунешь, и сразу видно, откуда выходит дым…
Курсанты с любопытством, явно принимая сторону Юрия, проявившего смекалку, ждали, чем кончится этот непростой диалог.
— Ну вот что, курсант Гагарин, — нашелся преподаватель, про себя оценив находчивость, — если вы уж изобрели такой способ изучения предмета, то в следующий раз отправляйтесь вместе с топливным насосом в курилку.
Прощенный, но не побежденный Юрий сел на свое место.
«Гагарину вообще было свойственно любой ценой докопаться до истины, разобраться в каверзном вопросе, — вспоминает подполковник А. А. Резников. — Над его дотошностью курсанты даже подшучивали. И вместе с тем он вовсе не был похож на зубрилку или сухаря, старающегося во что бы то ни стало выцарапать пятерку. Он любил и понимал шутку, а неудачи и промахи переносил с удивительной стойкостью».
Впрочем, мудрствования не всегда помогали. Однажды Юрий получил тройку по реактивным двигателям. По установленному порядку с такой оценкой курсантов не допускали к учебным полетам. Троечник бегал за преподавателями, упрашивал «еще разочек» проэкзаменовать, авось повезет или кто-нибудь сжалится. Но Юрий не пошел на поклон, не стал рассчитывать на случайность, а снова засел за учебники и корпел над ними до тех пор, пока преподаватель сам предложил исправить оценку. Экзамен был сдан на «отлично».
Но вот и долгожданный день первых полетов на МиГах. Юрий любовался: «Как красиво выглядели они с поблескивающими на солнце, круто отброшенными к хвосту стреловидными крыльями! Гармонии гордых и смелых линий этих самолетов могли бы позавидовать архитекторы…»
Стреловидность? Это уже близко к ракете. Это как бы ее птенец. До курсантов уже дошла легенда, как конструктор Артем Иванович Микоян нашел простой и впечатляющий выход, чтобы наращивать скорость. Проведя рукой сверху вниз, сначала по вертикали, затем чуть наискось, он спросил: «Как легче хлеб резать?» — «С наклоном», — ответили несколько озадачепные коллеги. «Вот поставим стреловидное крыло, — сказал Артем Иванович, — и будем резать с наклоном, только не хлеб, а воздух!»
Знаменитый теперь уже на весь мир МиГ-15, блестя обшивкой, словно отшлифованный облаками, ждал Юрия.
— Ну что, поехали? — добродушно и вместе с тем со сдержанностью в движениях, понимая, как важен этот час для курсанта, проговорил Колосов, приглашая в кабину Юрия.
— Есть пламя! — с лихостью крикнул техник.
Юрий впаялся в кресло, затаил дыхание, когда машина стремительно начала разбегаться по взлетной полосе. Он не успел оглядеться, а высотомер уже показывал пять тысяч метров. «Это тебе не Як-18, — подумал Юрий, — как же летать на такой машине с большим радиусом действия, на головокружительной высоте, с невиданной скоростью?» Колосов проделал несколько пилотажных фигур и неожиданно приказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
