Читаем без скачивания Белая дыра - Николай Веревочкин

Бабы бросились к жуку, отпихивая друг друга локтями и ругаясь, как в очереди за бесплатным дефицитом. Даже Шлычиха поддалась общему настроению и, растолкав всех, вновь оказалась первой у заветного гроба. Но бесстыжую быстро привели в чувство словами острыми, как горчица. Вроде того, что мало старухе бабой стать, ей еще и девственницей быть захотелось. Но это, понятно, в переводе с новостаровского. Тут только Шлычиха и осознала перемены, случившиеся с ней. Ишь, как старая бедрами закрутила, застреляла глазами, смущая мужиков и вводя в грех презрительной зависти баб. Не женщина — конь в яблоках.

Еле уберег Охломоныч жука от натиска желающих. Впрочем, если бы не Кумбалов, смяли бы и его вместе с машиной. Встал Иван между агрегатом и одуревшим народом, и о грудь его, как вражеские орды о кремлевскую стену, разбились ошалевшие земляки. Отринь, отребье! Дети, старики и женщины, вперед, остальные — кругом! Шагом марш отсюда и до самой чертовой матери! Короче говоря, навел порядок в очереди, и принялся жук неутомимо приводить население в соответствие с великолепием зданий.

Через несколько часов в Новостаровке не осталось ни одного хромого, ни одного кривого, ни одного убогого. Весь народ как с иголочки. Толкотятся переделанные на новый лад новостаровцы в смущении, оглядывают друг друга, привыкая к новому облику, и руками себя поглаживают, пощипывают да похлопывают.

И лишь Охломоныч да Николай Нидвораевич постеснялись перерождаться. Не то что бы не видели в себе недостатков, но боялись не узнать себя после переделки. Они себе и такими нравились.

Надо сказать, что с тех пор, как чужая душа стала смотреть на мир глазами Охломоныча, характер у нее совершенно испортился. Что тому было большей причиной — новостаровцы или телевидение — неизвестно, а только в словах внутреннего голоса все меньше было интеллигентности и все больше, как говорят у нас в деревне, скептицизма.

«Не берусь судить, от обезьяны ли произошел человек, — делилась душа-подселенка с Охломонычем своими наблюдениями, — но нет никаких сомнений, что необратимо и неуклонно превращается он в свинью».

Слышать такое после массовой переделки новостаровцев было обидно. Хотя порой трудно что было на это возразить. Как-то вышел Охломоныч в огуречник и видит — сидит на корточках переделанный Дюбель и шумным пламенем паяльной лампы коптит угол дома. Подивившись, подкрался Охломоныч к соседу и спрашивает вежливо:

— И какого же лешего ты в моем огуречнике делаешь, морда твоя бесстыжая?

Дюбель оглянулся и, нимало не смутившись, поделился своим изумлением:

— Не горит, зараза! Я уж и солярку, и бензин плескал — все равно не горит!

— А зачем ему гореть-то? — в свою очередь удивился Охломоныч.

— Так ведь дерево же!

Неизвестно, чем бы закончился разговор, если бы мимо не прошла дородная Дюбелиха.

— Вот ты где, — заглянула она через ограду, — а я шумлю тебя, шумлю. Минька с новой женой приехал. Говорит — насовсем.

— Узнала свинья своего порося, — пробормотал Дюбель, не понятно кого имея в виду. — Раньше, бывало, на цепи не удержишь, а теперь не вытолкаешь.

Перелез через чужой забор и пошел вдоль плетня сказочной красоты встречать своего блудного сына. И, эдак, паяльной лампой, как сумочкой-педерасточкой, помахивая.

И печально сказала чужая душа старую истину: «Сделай человеку добро — и наживешь врага. Можно из кривого прямого сделать, а душу не переделаешь».

Не поверил внутреннему голосу Охломоныч, потому как Дюбель всегда был особым случаем, а какое же правило без исключений.

Тут намедни шла речь от скрытых от глаз прогонах для скота и хозяйственных постройках под землей. Но механический жук, вверенный чужой душой опеке Охломоныча оказался таким чудодейственным насекомым, что можно было вообще отказаться от скотины, огородов, тягомотной пахоты и жить, как живут птицы божьи, не ведающие ни заботы, ни труда. Одного пшеничного зернышка достаточно было, чтобы обеспечить хлебом на весь год Новостаровку. Положи под крылышко жуку одну куриную ножку, и он растиражирует ее в таких количествах, что во всем районе не хватит холодильников, чтобы сохранить нежное диетическое мясо до зимних холодов. Одной заплаты хватало для того, чтобы одеть всех новостаровцев. Не говоря уж о лесозаготовках. Одной новостаровской сосны хватило, чтобы на радость зятю Эвону Каковичу завалить половыми досками всю страну и многие зарубежные государства.

Но жить в раю, как оказалось, дело не простое.

Новостаровцы слегка растерялись.

И опасно заскучали.

Раньше отчаянная и безрезультатная борьба с нищетой и битва за черствый кусок хлеба не оставляли землякам времени для обдумывания вечных вопросов, над которыми тысячелетиями тщетно бились лучшие умы человечества. Теперь же вынужденное изобилие поставило их один на один с вечностью. Впервые крепкие крестьянские головы задумались о жизни вообще и о смысле жизни в частности. А это для зрелых людей, не получивших философскую прививку в юные годы, чрезвычайно опасно. С какого бока ни посмотри, как ни крути, а смысла в человеческой жизни не больше, чем в листьях на банных вениках.

Конечно, отчасти смысл жизни заменяла выпивка. Но только отчасти.

В субботу после обеда Охломоныч притаился в засаде у заднего плетня, где проходила черная новостаровская дорога для скота, машин и прочих хозяйственных нужд. Мстительная ревность терзала его душу, а внутренний голос подливал масла в огонь, рассуждая о неблагодарности ленивой и порочной человеческой натуры, склонной к предательству без принуждения, а лишь по склонности к подлости. Охломоныч стоял в тени обработанного жуком куста дикой вишни, вымахавшего в дерево. Ягоды размером с яблоко сгибали в дуги упругие ветки. В одной вишенке — стакан соку. Но не радовала сердце дикарка, похожая на пышную, живую, зеленую люстру, переплетенную солнечной паутиной. «Не расстраивайся, — утешал с некоторой ехидцей внутренний голос, — любая мечта в столкновении с косной человеческой природой становится бессмысленной и, хуже того, смешной. Просто надо запомнить — на Земле невозможен филиал рая. Впрочем, как и в любом другом месте. Разве ты не видел людей за едой? Не обращал внимания на их зубы? Скажи, пожалуйста, могут ли быть у святых такие зубы? Особенно эти маленькие клыки?» Охломоныч хотел возразить, сказать что-то умное, но ничего, кроме «да пошел ты…» в голову не приходило. Но от конфликта с чужой душой его отвлекла тень человека, крадущегося вдоль ограды. Согнувшийся в три погибели Кумбалов поравнялся с участком Дюбеля и призывно защелкал соловьем.

— И куда же ты, кум, лапти навострил? — с тихим злорадством спросил его Охломоныч, не высовываясь из-за изгороди.

— В Бабаев бор, — смутившись, ответил старый друг, пряча за спину сумку, издавшую при этом нежный, задушевный звон.

— В баню по-черному от белой бани отдохнуть? — с легкой обидой продолжал допрос Охломоныч. — Сивуху из буряка жрать и прошлогодним салом закусывать? Эх, люди вы, человеки…

Выпрямился Кумбалов во весь рост и, не найдя слов оправдания, развел руки, как весла. И такие это были весла, что, случись загрести ими по воде, был бы уже Кумбалов на другом краю Новостаровки.

— Что же меня не пригласили? — обижался Охломоныч. — Рылом не вышел, или как?

— Да нет, Охломоныч, рылом ты вышел, — потупился Кумбалов и снова развел руки-весла, как лодка против течения: гребет, гребет, а все на месте. — Мы того, стесняемся…

— Вон оно что! И давно вы так вдоль ограды на корячках стесняетесь?

— Считай каждую субботу, — еще ниже опустил башку Кумбалов.

— Я им говорил — пригласим Охломоныча, — проябедничал невидимый из-за своего плетня Дюбель, — а они: неудобно, неудобно… Неудобно деду в женской бане мыться.

— Вот ты, кум, мудрый человек, скажи: зачем люди пьют? Уж так ли хорошо дураком быть? — внезапно удивился Охломоныч всеобщей мужицкой слабости.

— Не в том дело, кум, — ответил Кумбалов, и чело его покрыла печальная тень раздумья. — Трезвый — каждый сам по себе. Всем чужой и недоверчивый. А выпьет человек — он как бы всем свой, как бы сливается с людьми и деревьями. Приходит в гармонию со Вселенной. А что такое гармония со Вселенной? Она и есть любовь. Другими словами коммунизм. Вот отчего когда человек пьян, тогда и душа у него обнаруживается. Конечно, какая у кого есть.

Охломоныч погрузился в размышления и даже охмелел от воспоминаний о пьяном прошлом.

— Так-то оно так, — согласился он, — гармония есть. А нельзя ли эту гармонию без самогона достичь? Неужели других средств нет?

— Должно быть, есть. Только никто их не знает. А через выпивку оно проще. Как через дыру в заборе в рай пролезть.

…Что-то есть в русской бане, чего нет нигде.

Душевность какая-то. Искренность. Голому человеку скрывать нечего.