я просто пошляк, который издевается над великим писателем земли русской?!
Мне эта мысль отчего-то неприятна.
Очень хочется убедить читателя в обратном — о моей гипотетической спутнице в этом ключе я боюсь и думать.
Тогда я продолжаю:
— Что я люблю у Толстого, так это несобственную авторскую речь, нет, не ту, которая становится явной, когда собирается в главы, вызывая стон у школьниц, а междометие, комментарий к фразе главного героя. Вот скажем такой пассаж:
«Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ей эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня Мягкая не могла понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим».
Ну, каково?!..
Однако, когда я спрыгнул на обочину, небо успокоилось, внезапно сдёрнув с себя тучи как купальный халат.
Дорога свалилась с холма и выбежала к гнезду экскурсионных автобусов.
Могила Толстого похожа на компостную кучу. Она находится в глубине леса. Все гуляющие к ней (а к этой могиле не ходят, а именно гуляют), говорят о материальном положении семьи графа. О чём-же ещё им говорить?
Когда я подошёл к могиле, то внезапно оказался в темноте. Это была храмовая темнота.
Вершины деревьев сомкнулись у меня над головой. В храме царили неясные потусторонние звуки. Солнечные лучи играли на листьях, ещё державших на спинах капельки воды. Капли скатывались, падали вниз, в лесу происходило шуршание и шелест.
Лес высыхал.
Пробираясь по тропинке, я думал о том, как мне хорошо и был убеждён, что в этот момент хорошо всем.
В далёкой кавказской деревне, невидимой с яснополянских холмов, в тот час текла река. Текла…
В маленькой горной деревне текла… В маленькой горной деревне была река.
Деревня, собственно, стояла на одном берегу, а на другом, где располагался чудесный луг, каждый день кто-нибудь — приезжие или местные жители — делал шашлык.
Место было довольно живописное, и над лугом постоянно витал запах подрумянившейся баранины. Кости, правда, бросались тут же, и к аппетитному запаху часто примешивался иной, не слишком приятный.
Не знаю, не знаю, причём тут Лев Николаевич Толстой, но мне отчего-то было дорого это воспоминание, и я решил записать его.
Хотя бы сюда.
Нет, всё-таки определённая связь есть.
Например, сейчас я буду есть малину. Для этого я специально прихватил из московского буфета металлическую ложечку, флягу с водой, чтобы эту малину запивать, и, возможно, буду теперь также счастлив, как и мои далёкие друзья на своём Кавказе.
Друзья мои, потомки мирных народов, будут готовить шашлык на горном лугу, покрытом проплешинами от прежних костров.
К ним, наверное, сегодня приехали гости из Москвы, кавказские пленники кавказского радушия, красивые мужчины и женщины. Одна из них, сидя в раскладном полотняном кресле около машины, слушает шум реки. Её тонкие ноздри вздрагивают, когда ветерок доносит до кресла запах свежей крови, жареного мяса и дыма…
Это мирный запах мирного дыма, это запах бараньей крови.
Все хорошо.
Но всё же, я доел малину, медленно доставая её ложечкой из молочного пакета, закопал его и снова двинулся по тропинке. Вот поворот налево, вот — направо, просвет в деревьях…
Неожиданно заблудившись, я иду по полевой дороге.
Вокруг холмы, река вдали. Матерый человечище бегал туда купаться.
Сейчас я представил себе, как из-за пригорка, навстречу мне появляется старичок-лесовичок, ты-кто-дед-Пихто на лошадке, резво поддающей его по тощему задику.
Пригляделся — ба!
Да это ведь Зеркало Русской Революции!
Я, приезжая в Ясную поляну, дружил с одним харизматиком. Харизматиком был писатель-геопоэтик и художник-географик Балдин. Однажды, сидя за дармовым столом, мы уставились в миску, что лежала на столе перед нами. Миска была в форме рыбы. Ближе к хвосту лежало полдюжины маслин.
— Это икра, — угрюмо сказал Балдин.
Он делал открытие за открытием.
Река Воронка была действительно воронкой. Однажды мы с Балдиным отправились гулять. Окрестные пейзаны с дивлением смотрели на странную пару — высокого его и толстого и низенького меня. Балдин был в чёрном, а я — в белом. Перебираясь через ручей, я разулся, и после этого шёл по толстовской земле босиком. Копатели картошки, когда мы проходили мимо них, ломали шапки и говорили?
— Ишь, баре всё из города едут…
Из этой Воронки, по словам Балдина, вдруг начинала сочиться бурая мгла. На конце ночи, в зябкий предрассветный час, она всасывалась обратно и исчезала в районе мостика.
Как-то я рассказал Балдину про известный шар, вписанный в другой шар.
— Причём, по условиям задачи, — сказал я, — диаметр внутреннего шара — больший.
Балдина это не смутило абсолютно.
— Это, — ответил он, — взрыв шара.
Ещё меня чрезвычайно раздражало, что Балдин пользовался успехом у женщин. только я начну распускать хвост и рассказывать всяко разные байки сотрудницам, но как придёт Балдин — все головы повернутся к нему.
…Я возвращаюсь мыслями к моей гипотетической спутнице. Вот мы идём вместе, вокруг холмы, река вдали. Лев Николаич Толстой, однако, бегал сюда купаться.
Я произношу:
— Один из интереснейших жанров — игра со словом в поддавки.
Известно, что однажды на охоте Толстой забыл оттоптать вокруг себя снег, и медведица, поднятая из берлоги, обхватила промахнувшегося и увязшего в снегу писателя, начав грызть ему лоб. Он не мог молчать и орал, что есть мочи. Толстого спасли, но шрам остался на всю жизнь.
Так вот рассказ: «Однажды Лев Николаевич Толстой (тут можно напомнить про его любовь к детям), отправился на охоту. Внезапно ему в голову пришла мысль о переходе в иудаизм. Забыв очистить себе пространство для свободы маневра, как советовали ему мужики, он не оттоптал снег, а так и стал перед берлогой, размышляя.
Промахнувшись с первого раза по поднятой медведице, Толстой увяз в снегу и попал к ней в лапы. Она обхватила великого писателя земли русской и со злобы начала грызть ему лысый лоб.
Внезапно зверь вгляделся в своего противника внимательнее, и что же он увидел?
Зеркало!
Это и спасло Льва Николаевича.
Медведица, увидев страшную морду, злобный оскал и собственные длинные когти, поспешила убраться восвояси».
Итак, мы с очаровательной дамой гуляем по полям и, наконец, находим ясную полянку. Трава на ней скошена, но достаточно давно, так что она не колет ноги.
Мы снимаем обувь, я стелю на поляне плед, вынутый из сумки.
В какой-то момент моя спутница кладёт мне ладонь на
