— Сначала научись, потом учи, — сказал Лурган-сахиб. — Разве он не мастер в сравнении с тобой?
— Действительно. Но как это делается?
— Надо проделывать это много раз, пока не сделаешь в совершенстве. Стоит того, чтобы добиваться.
Мальчик-индус в наилучшем настроении духа погладил Кима по спине.
— Не приходи в отчаяние, — сказал он, — я сам научу тебя.
— А я присмотрю, чтобы тебя хорошо учили, — сказал Лурган-сахиб, продолжая говорить на местном наречии. — За исключением моего мальчика — глупо было с его стороны покупать столько белого мышьяку, когда я мог бы дать ему, если бы он попросил, — за исключением моего мальчика, я давно не встречал человека, который так поддается ученью. Еще десять дней до твоего возвращения в Лукнов, где ничему не учат за дорогую цену. Я думаю, мы станем друзьями.
Это были сумасшедшие дни, но Ким слишком наслаждался, чтобы раздумывать. По утрам играли драгоценными камнями — настоящими камнями — иногда вместо них грудами сабель и кинжалов, иногда фотографическими снимками туземцев. После полудня он и мальчик-индус должны были сторожить в лавке. Они усаживались за тюком ковров или за ширмой, сидели молча и наблюдали за многочисленными и очень интересными посетителями мистера Лургана. Тут были мелкие раджи, свита которых кашляла на веранде. Они покупали редкости в виде фонографов и механических игрушек. Тут бывали дамы, искавшие ожерелья, и мужчины, как казалось Киму, — впрочем, может быть, ум его был развращен воспитанием, — искавшие дам; туземцы-придворные независимых и ленных государств, появление которых объяснялось необходимостью исправить сломанные или приготовить новые ожерелья, блестящие потоки которых падали на стол; но настоящей целью, по-видимому, было желание достать денег для разгневанных жен раджей или молодых раджей. Бывали бенгальцы. Лурган-сахиб разговаривал с ними с суровым, властным видом, но в конце каждого свидания давал им денег серебром или кредитными бумажками. Происходили иногда случайные собрания туземцев театрального вида в длинных одеждах, которые обсуждали метафизические вопросы на английском и бенгальском языках к великому назиданию мистера Лургана. Он очень интересовался различными религиями.
В конце дня Ким и мальчик-индус, имя которого Лурган постоянно менял, должны были давать подробный отчет обо всем виденном и слышанном, о характере данного человека, выражавшемся на его лице, в разговоре и манерах, и излагать свои мысли о настоящей причине посещений того или другого лица. После обеда Лурган занимался, можно сказать, переодеванием мальчиков. Эта игра, по-видимому, чрезвычайно занимала его. Он мог чудесно гримировать лица. Одним взмахом кисти, одной черточкой он изменял лицо до неузнаваемости. Лавка была полна различными одеждами и тюрбанами, и Ким одевался то молодым магометанином из хорошей семьи, то торговцем москательными товарами, а однажды — что это был за веселый вечер! — сыном удепурского помещика в самом нарядном платье.
Соколиный взгляд Лургана-сахиба подмечал малейший недостаток. Лежа на старой кушетке из тикового дерева, он пространно объяснял, как говорит, ходит, кашляет, плюет чихает данная каста. Он не ограничивался при этом одними внешними признаками, но выяснял и причину и происхождение привычек разных каст. Мальчик-индус играл плохо. Его ограниченный ум, замечательно острый, когда дело касалось драгоценностей, не мог приноровиться к тому, чтобы войти в душу другого человека. Но в Киме пробуждался и радостно пел какой-то демон, когда он менял одежду и вместе с тем изменял речь и жесты.
Увлеченный этим делом, он предложил однажды вечером представить Лургану-сахибу, как ученики одной касты факиров просят милостыню на дороге; как он стал бы разговаривать с англичанином, с пенджабским фермером, отправляющимся на ярмарку, и с женщиной без покрывала. Лурган-сахиб страшно хохотал и попросил Кима остаться на полчаса в задней комнате так, как он сидел, — со скрещенными ногами, перепачканным золою лицом, с блуждающимися глазами. В конце этого времени в комнату вошел старый толстый бабу; его одетые в чулки ноги тряслись от жира. Ким встретил его градом насмешек. Лурган-сахиб — это рассердило Кима — наблюдал не за его игрой, а за бабу.
— Я думаю, — медленно, на плохом, вычурном английском языке сказал бабу, зажигая папиросу, — я того мнения, что это необыкновенно удачное представление. Если бы вы не сказали мне, я подумал бы, что… что вы насмехаетесь надо мной. Как скоро он может поступить на службу? Тогда я возьму его.
— Он должен сначала учиться в Лукнове.
— Так велите ему поторопиться. Спокойной ночи, Лурган. — Бабу удалился походкой спотыкающейся коровы.
Когда вечером перечисляли посетителей, Лурган-сахиб спросил Кима, как он думает, что это за человек?
— Бог знает! — весело сказал Ким. — Его тон мог бы, пожалуй, обмануть Махбуба Али, но с «врачевателем жемчуга» он не достиг этого результата.
— Правда, Бог знает, но я хотел бы знать, что думаешь ты.
Ким искоса взглянул на собеседника, взгляд которого умел заставить говорить правду.
— Я, я думаю, что я буду нужен ему, когда выйду из школы, но, — доверчиво проговорил он, видя, что Лурган-сахиб качает одобрительно головой, — я не понимаю, как он может носить разные одежды и говорить на разных языках?
— Позже узнаешь многое. Он пишет рассказы для некоего полковника. Он пользуется большим почетом только в Симле, и замечательно, что у него нет имени, а только число и буквы — таков обычай у нас.
— И голова его оценена так же, как голова Мах… всех других?
— Нет еще, но если бы сидящий здесь мальчик дошел — взгляни, дверь открыта! — до некоего дома с выкрашенной в красный цвет верандой, стоящего позади бывшего театра на нижнем базаре, и шепнул бы через ставни: «Хурри Чендер Мукерджи в прошлом месяце принес неверные известия» — этот мальчик мог бы набить свой пояс рупиями.
— Как много? — быстро спросил Ким.
— Пятьсот, тысячу — сколько запросить.
— Хорошо. А как долго мог бы прожить этот мальчик после того, как сообщит эти вести? — Он весело улыбнулся прямо в лицо Лургану-сахибу.
— А! Об этом нужно хорошенько подумать. Может быть, если бы он был очень умен, то прожил бы день, но не ночь. Ни в каком случае не прожил бы ночи.
— Так какое же жалованье получает этот человек, если голова его ценится так дорого?
— Восемьдесят, может быть сто, может быть сто пятьдесят рупий. Но жалованье играет тут самую маленькую роль. Время от времени Господь дозволяет родиться людям — ты один из них, — которые любят ходить повсюду, рискуя жизнью, и узнавать новости. Сегодня это делается ради отдаленной цели, завтра касается какой-нибудь неизвестной горы, а на следующий день — живущих близко людей, сделавших какую-нибудь глупость против государства. Таких душ очень мало, из них самых хороших наберется штук десять. Среди этих десяти я считаю Хурри, и это удивительно. Как велико и увлекательно должно быть дело, если оно может придать смелость даже сердцу бенгальца!
— Верно. Но дни проходят для меня медленно. Я еще мальчик и только два месяца тому назад научился писать по-английски. А читаю и теперь еще плохо. И пройдет много-много лет, прежде чем я поступлю на службу.
— Имей терпение, Всеобщий Друг. — Ким вздрогнул при этом обращении. — Как бы я хотел иметь твою молодость, так огорчающую тебя! Я испытывал тебя в разных мелочах. Это не будет забыто в моем донесении полковнику Крейтону. — Вдруг с глухим смехом он перешел на английский язык. — Клянусь Юпитером!
О'Хара, я вижу в тебе много хороших задатков, но смотри, не возгордись и не болтай! Ты должен возвратиться в Лукнов, быть хорошим мальчиком, прилежно учиться. На следующие каникулы можешь, если захочешь, вернуться ко мне. — У Кима вытянулось лицо. — Ведь я же говорю, если захочешь. Я знаю, куда тебе хочется идти.
Через четыре дня для Кима с его маленьким чемоданом было куплено заднее место в общественном экипаже, отправлявшемся в Калку. Спутником его оказался китообразный бенгалец. Укутав голову большой шалью с бахромой и подогнув толстую левую ногу в ажурном чулке, он сидел, дрожа и ворча на утреннем холоде.
«Как мог этот человек стать одним из нас?» — думал Ким, смотря на жирную спину своего спутника, когда они тряслись по дороге. И это размышление вызвало в нем целый ряд приятных мечтаний. Лурган-сахиб дал ему пять рупий — щедрый дар — и обещал свое покровительство, если Ким будет стараться. В противоположность Махбубу Лурган-сахиб говорил очень определенно о награде за послушание, и Ким был доволен. Если бы он мог, как Хурри, иметь свою букву и номер и если бы голова его была оценена! Со временем он будет таким же, а может быть, и больше того. Со временем он может быть так же велик, как Махбуб Али! Областью его странствований будет половина Индии. Он будет следить за королями и министрами, как следил в былое время за агентами и комиссионерами Махбуба Али.
