– Это был мой дедушка, – сказал Чезаре, – но думаю, что он все-таки это чувствовал.
– Какое это имеет значение, если все мы дети господни? – сказала монахиня, с трудом подняв руку.
Чезаре наклонился и поцеловал эту старческую руку с узловатыми скрюченными пальцами.
– Спасибо, сестра. – Ему хотелось обнять ее, как бабушку, но он постеснялся.
– А теперь иди, сынок, и благослови тебя бог, – попрощалась старая монахиня. – Ты от хорошего корня, но смотри, не сбейся с пути.
Было около полудня, когда Чезаре пришел на маленькое кладбище Караваджо, а в двенадцать он должен был встретиться с Джузеппиной и младшими, как обещал. Кладбище было закрыто и пустынно. Через прутья железной калитки он увидел аллейку, обсаженную кипарисами, которая венчалась изящной погребальной капеллой за невысокой оградой. На мраморном фронтоне ее сияли золотом два слова: СЕМЬЯ КАЗАТИ.
Он подумал о своей матери, об ее отце, о бедной прабабушке Изолине: их тела не покоились в этой капелле, ведь они были найденыши, приютские дети – Коломбо. Но его мать тоже достойна погребения на этом кладбище, и когда-нибудь она будет покоиться здесь в капелле даже более роскошной, чем эта. И, глядя на сияющий в конце кипарисовой аллеи фронтон, он явственно увидел, как исчезает на нем надпись: СЕМЬЯ КАЗАТИ и появляется другая: СЕМЬЯ БОЛЬДРАНИ.
Глава 21
Был август четырнадцатого года, когда сербский студент Гаврила Принцип двумя выстрелами из револьвера превратил мир в поле сражения. Смерть австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены Софии была лишь первой в чреде неудержимых кровавых побоищ: пол-Европы было вовлечено в огромную бойню.
– Тебе это кажется возможным? – задал вопрос Риччо.
– Что именно? – спросил Чезаре, который не любил пустых разговоров.
– Что достаточно двух револьверных выстрелов, чтобы перевернуть весь мир.
– Это зависит от того, кто нажимает на курок и в какой момент.
Была прохладная октябрьская ночь, и, сидя на повозке, груженной бочками с вином, парни поеживались в своих легких пиджачках и потирали озябшие руки. Идея заняться винной торговлей, чтобы приумножить свой капитал, полученный после той кражи в палаццо Спада, принадлежала Риччо, но Чезаре, поразмыслив, ее поддержал. Настоящий сын улицы, Риччо только ночевал у деда с бабкой, пропадая целыми днями в остерии, где давно перезнакомился со всеми завсегдатаями и был в курсе всех тайных и явных махинаций.
– Впрочем, нас это не касается, – зевнув, сказал Риччо.
– Это почему же? – возразил Чезаре.
– Потому что Италия заявила о своем нейтралитете, – ответил Риччо с апломбом начитавшегося газет человека.
– Ну да, – хмыкнул Чезаре, – как будто, сказав сегодня «нет», правительство завтра не скажет «да».
Он вспомнил шумные группы интервенционистов, которые что ни день устраивали демонстрации на улицах Милана, их призывы к войне, бешеную агитацию за участие в ней, которую вели многие газеты, и подумал, что войны, пожалуй, не избежать. Их было много, этих размахивающих флагами и выкрикивающих бессмысленные слова фанатиков всякого рода: максималистов, реформистов, социалистов, гарибальдийцев и прочих радикалов, и они, возможно, еще добьются своего.
– Но, Джижда, пошла! – Риччо стегнул лошадь, которая замедлила шаг, и причмокнул губами. – А она очень любезна, эта Матильда, что дает нам повозку и лошадь. Матильдой звали хозяйку прачечной.
– Да, – односложно ответил Чезаре.
Он живо помнил тепло ее тела, ее запах, ее поцелуи, и всякий раз при мысли о ней острое желание вспыхивало в нем как пожар.
– Едва ли он дала бы повозку кому-то другому, – с лукавой улыбкой сказал Риччо. Он ждал, как друг прореагирует на его слова, но Чезаре и бровью не повел.
– Возможно, – лаконично ответил он, обманув любопытство друга.
Легкие облака расплывались по ночному небу, заволакивая звезды, несколько бабочек порхали вокруг дорожного фонаря. Двойной ряд тополей бежал им навстречу, цокот копыт нарушал тишину. Вдали послышался свисток поезда, в ответ залаяла собака.
– Хочешь перекусить чего-нибудь? – спросил Риччо, стараясь поддержать разговор.
– Нет, – ответил Чезаре, у которого не было желания разговаривать.
– А все-таки хорошо мы сделали, что взялись за коммерцию, – заметил Риччо, которому ужасно нравилась эта его затея.
– Для начала да, – откликнулся Чезаре. Он охотней бы помолчал, занятый, как обычно, своими мыслями.
Но вино и остерии были коньком Риччо. Когда его спрашивали, кем он собирается стать, он отвечал: «Трактирщиком». Намерение это лишь окрепло, когда он увлекся Мирандой, отец которой владел остерией, где Риччо пропадал теперь от зари до зари. Эта остерия, пришедшая в последнее время в упадок, не была, впрочем, пределом его желаний, он мечтал о «заведении», первоклассном, роскошно отделанном, где Миранда, хорошо одетая и завитая, восседала бы за кассой, принимая деньги у состоятельных посетителей.
– Теперь, когда мы начинаем понемногу становиться на ноги, – сказал он, – война нам ни к чему.
– Не забивай себе голову. – Чезаре, казалось, вот-вот заснет.
– Ну, знаешь!.. – вспылил Риччо. – Весь мир идет к гибели, а ему все равно.
– Вздремни лучше, лошадь знает дорогу, – посоветовал Чезаре.
– А может, и в самом деле, – покорно согласился Риччо. – Чертовски устал!
Он твердо верил, что торговля вином принесет им удачу. Проводя свои дни в кафе и остериях, он неплохо в этом разбирался. Большая фляга хорошего вина, купленная за пятьдесят лир и разлитая по бутылкам и стаканам, приносила стопроцентную прибыль. А посреднику она вообще обходилась в двадцать пять, оптовику же всего в пятнадцать. Идея была в том, чтобы стать посредником и, скупая вино у крестьянина, а затем продавая его трактирщику, зарабатывать по тридцать пять лир на каждой фляге. А почему бы и нет, если он знал, как свои пять пальцев, все остерии своего района и мог так же хорошо узнать все остерии Милана? Они с Чезаре начинали работу в субботу вечером и заканчивали на заре в понедельник, пользуясь лошадью и повозкой Матильды. Если Риччо был превосходным продавцом, то Чезаре был осмотрительным покупателем и умел приобрести самое лучшее вино по сходной цене. Миранда вела их счета и занималась учетом погрузки и выгрузки на складе, который два компаньона, по инициативе Чезаре Больдрани, хотя Риччо и не видел в этом проку, купили в старом доме на виа Пьоппетте. Постройка была в плохом состоянии, но подвалы просторные и прохладные, как раз для хранения вина. Риччо, который предпочел бы лучше копить на остерию, был недоволен, но, когда цены на недвижимость стали быстро расти, понял, что этот упрямец Чезаре заглядывал далеко.
