И, наконец, Бульбаш. Действительно ли он просто несчастный дядька с развалившимся браком и алкогольной зависимостью? Может ли он быть таким же идейным, как тот же Сало? Или, учитывая открывшиеся обстоятельства, внук репрессированного священника Никита? Представим, что может. Но какая у него цель? Если у Сало и Добрынина есть свои скелеты в шкафу, то Бульбаш весь на виду. Уже близок к пенсии, живет с престарелой и уже весьма небодрой матерью, развелся с женой и не общается с сыном. Тут все-таки логичнее версия Поликарпова — надавили на больное. Или же… Я снова вспомнил прошлую жизнь. Знавал я коллег, которые в стремлении закрыть кредиты или просто заработать на более обеспеченную жизнь брались за подработки, которых потом стеснялись. Например, те же предвыборные агитки. Или издания-однодневки, созданные исключительно для черного пиара. Деньги за все подобное платили хорошие, и журналисты хватались за эту соломинку. Я их не осуждал, хотя тот же Игорь, наш главред, да и Рокотов, генеральный директор холдинга, ставили на таких крест.
Тогда что? Бульбаш зарабатывал деньги? Хотел обеспечить пожилую маму, выбраться из ямы, которую сам себе вырыл и помириться с сыном? А вот это возможно. Он же бросил пить и держался до недавнего срыва. Начал ходить в качалку, тренировался. Вступил в народную дружину и на дежурства рвался вне очереди. Казалось бы, вот он рецепт возвращения к нормальной жизни. Увы, даже в СССР квартирный вопрос портил не только москвичей. Или…
Я вспомнил, что Виталий Николаевич стал резко сдавать, и его материалы становились все хуже. По крайней мере, если верить не только моим предпочтениям и профессиональным навыкам, но и читательскому рейтингу. Бульбаш терял былую славу, время от времени поднимаясь на интересных ему самому темах. Выходит, что в «Правдоруб» моего заместителя переманили не столько деньгами, сколько признанием таланта? Бинго! Во всяком случае это похоже на правду. Что ж, кажется, я понял мотивы всей троицы. Теперь бы еще так же легко оценить их возможности…
Увы, тут уже с ходу ничего не скажешь, да и на самом деле был другой вопрос, который волновал меня больше всего. Кто стоит за всем этим на вершине преступной пирамиды? Точно не бандит Синягин, который умело притворяется работником органов. Он хорош в своем сомнительном деле, но он не политик и не журналист. Нет, я полностью согласен с Евсеем Анваровичем, всем этим заправляет кто-то расчетливый, умный и осведомленный. Тот, кто сидит достаточно высоко. У кого есть деньги и влияние — простой человек не позволит разбить две машины просто для устрашения конкурента. Да даже просто не будет устраивать целый сериал с подставными драками, авариями и диверсиями. Поликарпов сказал, что это кто-то в Калинине. Или местный со связями. Лично я думаю, что и то, и другое. Здесь только руки, умелые и не очень. А голова в Калинине, откуда все хорошо видно.
Разумеется, КГБ это рано или поздно выяснит. Найдет мерзавца. И случится это так же буднично, как это произошло с редакцией «Правдоруба». Забавно — мне даже немножко обидно, что все провернули без моего участия. Что не я вывел на чистую воду Никиту и не вынудил Бульбаша признаться. Что не нашел Синягина, используя дедуктивный метод Шерлока Холмса. А между тем, именно так и бывает в жизни. Это в книгах главный герой опережает полицию, сам ловит преступников и раскрывает заговоры. Реальность слишком цинично проста.
Перед уходом с работы я все же столкнулся в коридоре с Никитой Добрыниным. Он вздрогнул и хотел было идти дальше, заискивающе улыбнувшись, но я его остановил. Парень вытянулся, расправил плечи, подбородок больше не упирался в грудь, как у горбуна.
— Евгений Семенович, — начал он неожиданно твердым голосом. — Мы же были с вами вместе тогда, в районном доме культуры. Я помню, что вы помогали спасать других, и вам досталось чуть ли не больше всех, если не считать Алексея… Я имею в виду Котенка.
Забавно, я ведь остановил его, желая поговорить, но не задал ни одного вопроса. Никита сам, такое ощущение, что-то хотел мне сказать, просто не мог набраться смелости. А теперь вот нашел силы и слова.
— А я, Никита, сам не считаю, что мне досталось больше всех, — я покачал головой. — А спасать других… Мне приятно, что ты это отмечаешь, правда. Но ты советский парень, Никита. Ты должен понимать, что это нормальная реакция любого гражданина — спасти. Защитить. Помочь. И проявить сочувствие ко всем, кто пострадал. Даже к депутату Растоскуеву, который и в больничной палате обзывал нас всех контрой и обвинял в происшествии.
— Но он ведь не прав, — улыбнулся Никита. — Вы боретесь за советское общество, за советский образ жизни, просто хотите, чтобы там было место всем…
— Всем, кто желает добра стране и живущим в ней людям, — закончил я за него. — Я уже как-то говорил об этом, но в коммунизме есть многое от христианства, ты не находишь?
Никита вздрогнул.
— Не старозаветное око за око, зуб за зуб, — я продолжил, — а христианское непротивление злу. Нагорная проповедь, Евангелие от Матфея. «А я говорю вам: не противься злому[1]».
Глаза парня увеличились, он словно бы не хотел моргать, и я заметил причину. В уголках век Никиты росли предательские капельки. Молодой журналист боролся с подступающими эмоциями.
— Это вовсе не значит, что нужно терпеть все обиды и лишения, — говорил я, делая вид, будто ничего не замечаю. — Надо быть выше своих обидчиков. И прощать, если ты понимаешь, что делают они зло по чужому наущению. Только у христиан это дьявол, а у нас, коммунистов, это враги человечества и прогрессивного строя. Чувствуешь сходство?
— Чувствую, — хрипло сказал Никита.
Парень наверняка удивился, что я цитирую Библию — как же, редактор газеты, член райкома, коммунист и безбожник. А я помнил еще наш университетский спор на философии, когда мы разбирали эту концепцию. Всю пару тогда горячо обсуждали, что правильно и почему. А хитрый Борис Львович смотрел, прищурившись, и улыбался, потому что семинар прошел как надо — с разными точками зрения, аргументированными с использованием разных источников.
— Кто-то просил у меня прощения там, в задымленном ДК, — я пристально посмотрел на Никиту. — Я верю, что тот человек сделал это по наущению. И я простил его. Потому что огонь погашают не огнем, а водою, как говорил Иоанн Златоуст.
— Простите, мне надо идти, меня ждут, — облизнув пересохшие губы, сказал мой журналист. — Простите… За все простите!
Он быстро прошел по коридору, и вскоре я слышал топот его ног по лестнице. Никита не стал дожидаться лифта.
* * *
Никита фактически признался. Я бы в этом уверен. А еще он не стал делать мне замечания, почему это, мол, мы говорим на религиозные темы в стенах советской редакции. Просто Никита как раз-таки пытался совместить свое членство в ВЛКСМ и работу в газете с верой дяди и деда. Не знаю, как у них все-таки с Варсонофием, но старый Кирилл Голянтов для парня был не просто родственником, но еще и родственником, пострадавшим за убеждения. А это ценно для людей, уверенных в своих взглядах. Как там говорится? Я не согласен с вашим мнением, но готов грызть глотки, чтобы вы имели право его высказывать? Не помню точно, но смысл именно такой. Вот только что теперь делать с сознавшимся парнем? Как с ним работать? Еще одна задача, опыта для решения которой у меня пока просто нет.
С этими невеселыми мыслями я приехал домой, где меня ждала Аглая. Только я ее не узнал. Она не встретила меня улыбкой и страстным поцелуем — ее лицо было каменным и выражало самое страшное. Разочарование.
— Почему ты сбежал из больницы? — спросила она.
— Я не мог больше там находиться, — честно ответил я. — Мне нужно действовать. Нужно работать.
— А жить тебе не нужно? — девушка склонила голову набок. — Тебе мало того, что ты чуть не погиб в аварии?
— Его схватили, — я попытался повернуть все в позитив, но Аглая лишь покачала головой.
— Я рада, что люди в погонах выполнили свою работу. А ты, видимо, это не ценишь, раз после тяжелого отравления дымом заболтал Полуяна и сбежал в редакцию. Получается, что тебе наплевать на тех, кто о тебе заботится. На тех, кто хочет тебе добра. Чтобы ты жил, черт бы тебя побрал!
