Читаем без скачивания Охотники за головами - Мишель Креспи

– Думаю, ваша логика хромает, – жалко предположил я.

– Но это не моя логика! – воскликнул дель Рьеко. – Это логика системы! Это мир так устроен, а не я. Выигрывают самые упорные. Я здесь ни при чем. Время от времени – признаюсь по секрету – меня это печалит. К концу будущего века на планете будет господствовать криминальный синдикат, и никто не увидит разницы. Будут править люди с менталитетом Аттилы, но в костюмах вместо звериных шкур. К счастью, меня уже не будет. Похоже, с тех пор, как забросили преподавание этики в школе...

– А вам идет говорить об этике...

– Да забудьте вы о ней. Я вам говорю о логике. Причины и следствия связаны, все неумолимо запрограммировано, и никому не дано оборвать эту цепь. Это наподобие атомного взрыва: в какой-то момент он выходит из-под контроля, разрушает все, но составляющие его элементы остаются строго предсказуемыми. Все, что здесь произошло, лишь логическое следствие поведения, которое вы выбрали. Я не верю в рок, он – оправдание слабых, зато я глубоко верю в логику. Мы не можем предсказать будущее только из-за того, что не располагаем всеми параметрами. Но каждый раз, овладевая одним из них, мы уменьшаем неуверенность. Я здесь для этого: узнавая больше о каждом из вас, делаю более предсказуемым ваше поведение в будущем. Так что вы тоже подвластны логике.

– Это не логика, это – ваша логика, – глупо повторял я. – Все совсем не так.

Дель Рьеко пожал плечами:

– Читайте газеты. Ладно, хватит дискутировать, Жером, у меня дела. К ужину игра заканчивается. Мы вернемся к нашему разговору завтра вечером, когда я вас вызову, как и остальных.

Я терял чувство собственного достоинства и уверенность, напрягал мускулы, чтобы не упасть.

– Я пришел сюда за работой, Жозеф. Другого мне не надо, – сдавленно произнес я.

– Тогда делайте все, чтобы получить ее, – жестко ответил он.

Это было его заключительное слово, или, скорее, последний вызов. Не произнеси дель Рьеко этой фразы, ограничившись только своей болтовней, возможно, все пошло бы по-другому. Но его разглагольствование побудило меня идти до конца.

Ему хотелось посмотреть, до чего мы способны дойти, толкнуть нас на преодоление последнего рубежа. Да и я зашел слишком далеко, чтобы возвращаться.

Моя команда, точнее, то, что от нее осталось, не спросила, как прошло свидание. Ответ уже был написан на моем лице. Они лишь взглянули на меня и опустили головы.

– Я вошел в контакт с профсоюзами Шарриака, – сообщил Мастрони. – Сейчас пытаюсь организовать забастовку. Это может отпугнуть американца.

– Ты полагаешь? – неуверенно спросил я.

– Уверен. Я дал им понять, что из-за слияния Шарриак намеревается уволить двадцать процентов персонала. Они уже готовят плакаты. Если они занервничали, американец испугается.

Неплохо придумано. Уже не впервые профсоюзы, сами того не зная, играют роль пешек на шахматной доске финансовых конфликтов. Но маневр не удался. Шарриак пообещал, клятвенно заверил и подписался, что не будет ни одного увольнения. Ему нужно было выгадать всего лишь пару часов. Сдержал бы он свое обещание, если бы игра продолжалась? Трудно сказать. Вероятнее всего, нет. Но это уже не имело значения.

Наши акционеры, видя, что чаша весов склоняется не в нашу пользу, начали избавляться от ценных бумаг. В какой-то момент Шарриак перестал их скупать. У него теперь было больше трети нашей доли собственности, и, располагая относительным большинством, незадолго до времени аперитива он объявил о слиянии наших АО, даже не потрудившись созвать административный совет.

– Я не пойду ужинать, – заявила Брижит. – Я не перенесу вида этой башки жареного мерлана.

Хирш тяжело опустился на стул перед экраном компьютера.

– Я мог бы все стереть, – проворчал он. – Теперь это никому не нужно...

Только Мастрони старался сохранить хорошую мину. Он попытался нас успокоить:

– Мы пали с оружием в руках... А все же мы вышли в финал, они примут это во внимание...

Я задумчиво поднес палец к губам.

– Постой-ка, что ты сейчас сказал?

– Что мы пали...

– Да нет, не ты, а Хирш.

– Что я все сотру, – ответил он.

Я хлопнул в ладоши так, что все подскочили.

– Господи, да вот оно – решение!

Они уставились на меня как на пьяного – с сочувствием и легким отвращением.

– Что ты придумал?

– Ничего, ничего, мне надо еще подумать. Где вы будете вечером?

Брижит недоверчиво вздернула брови.

– А как по-вашему? В "Лидо"? Или пойдем ужинать в "Серебряную башню", а потом на танцы...

– Чтобы я мог найти вас. Я выкручусь. Пойдем поужинаем.

– Без меня, – повторила Брижит. – Я не голодна. Они мне отбили аппетит.

– Нет, Брижит, надо держаться до конца. А конец-то, может быть, не там, где они думают.

– Он прав, – поддержал меня Хирш. – Хоть это и неприятно, но сохраним лицо. Во всяком случае, с тобой хорошо работалось. Мы сделали все, что могли. Жаль, что нас обхитрили.

– У нас еще есть шанс пристукнуть его, – тихо сказал я.

Они этому не верили. Матч проигран, и они потирали ушибы.

За ужином Шарриак показался нам еще отвратительнее, чем мы ожидали. Мы были готовы к атаке и, затаившись в окопах, ждали презрения, бомб сарказма и пулеметных очередей иронии. С оружием наготове Шарриак же рассказывал про уик-энд, проведенный им в Венеции в компании с некой девицей, сыпал названиями мостов и улочек города дожей, взвешивал доходы "Даниели" и от них неожиданно перешел к финансовому положению Ватикана. Послушать его, так за извечной борьбой христианства с исламом скрывался тривиальный дележ рынка, незначительного по сравнению с "Майкрософтом". Шарриак показал себя во всем блеске, жонглируя парадоксами с ничего не значащей улыбкой; увлеченно играя понятиями, он словно давал нам понять, что сам не верит тому, что говорит, а просто демонстрирует свои таланты. Только это, пожалуй, выдавало его крайнее удовольствие. Чувствовалось, что он расслабился и уже думал о другом. Во мне все кипело: я приготовился к его заносчивому триумфу. Однако показное безразличие Шарриака к происшедшему ранило меня гораздо сильнее. Он как бы говорил: "Видите, все было очень легко, обыкновенная разминка, я уж и позабыл о ней". Это было унизительнее, чем вызывающая или слащавая надменность, к которой мы были готовы.

Подключилась и Лоранс, пытаясь в чем-нибудь уличить Шарриака. Похоже, Венецию она знала лучше и старалась выставить его профаном и невеждой. Но он охотно принял вызов, процитировал "Мемуары" Казановы, порассуждал о происхождении понятия гетто и рассказал нам анекдот о художниках. Непринужденный, приятный, он с искренним вниманием выслушивал Лоранс, когда она завела разговор о живописи. Одним словом, идеальный собеседник. Учтивый до противного.

Я чувствовал, как кипели мои коллеги, но у них хватило ума сдержаться. Дель Рьеко, естественно, появился.

Снова начиналась гроза. Мы слышали завывание ветра в деревьях, и вскоре крупные капли дождя забарабанили по стеклам окон.

К концу ужина мы немного заскучали. Моран уже не оживлял своим присутствием бар. Впрочем, и команда Шарриака исчезла сразу после кофе, удалившись на закрытое совещание. Думаю, на самом деле они ушли пить шампанское, праздновать победу, вспоминая эпизоды сражения и то, какие они хорошие и какие плохие мы.

Главное же, как им помог дель Рьеко. Так оно и было, я убежден в этом. С самого начала игры ставки были сделаны. Не было и в помине честных соревнований. Не знаю, по какой причине дель Рьеко решил покровительствовать Шарриаку, но он сделал для него все: привлекал его внимание к существенной информации, ставил в известность о реакции акционеров, поставщиков и клиентов, дезинформируя нас в свое удовольствие, – расчищал ему путь, а на нашем расставлял капканы. Я пока не мог разобраться, что за таинственная связь существовала между ними. Весь этот игровой механизм, на первый взгляд такой сложный и приближенный к жизни, был всего лишь иллюзией, способом скрыть истину: Шарриак должен был выиграть. У дель Рьеко и в мыслях не было беспристрастно оценивать нас, ему только нужно было оправдать выбор, сделанный еще до нашего прибытия на остров.

Обо всем этом я поведал Лоранс и Хиршу, когда они пили кофе в баре. Лоранс, первая заподозрившая сговор между Шарриаком и дель Рьеко, неожиданно изменила мнение. Теперь она считала, что нас просто поставили в чрезвычайную ситуацию и каждый имел то, что заслуживал. И в жизни, утверждала Лоранс, нет равенства между молодым выпускником университета и мелким дилером из провинции. Здесь игра более уравновешена, и всем предоставлен шанс. Весь секрет нашей неудачи заключался в излишних сомнениях, недостаточной осторожности, капельке наивности и архаичных рефлексах. Шарриак, наоборот, точно соответствовал своему имиджу: жесткий, подозрительный, безжалостный, холодный. Я читал в глазах Лоранс покорное восхищение или, если быть точным, горькую покорность, не лишенную восхищения.