Читаем без скачивания Тренинги свободы - Петер Надаш

Границы и зияющие пропасти, которые лишают Европу возможности определить себя как самостоятельную власть или хотя бы, с опытом двух мировых войн за плечами, уверенно стоять на ногах, проходят совсем не там и совсем не так, где и как их находят и называют в интересах сохранения оппортунистической практики. Если бы нашлось несколько человек, которые начали бы работу над Великой Европейской Энциклопедией, то, по всей очевидности, это предполагало бы понимание следующего.

Существует мощный ментальный водораздел между монархиями и республиками. Существует еще более мощный водораздел между колониальными державами и теми европейскими нациями и государствами, у которых никогда не было колоний или не было больших колоний или которые сами находились на положении колоний. Среди первых существует очень существенное различие между теми, кто почти без сопротивления отказался от колоний или отдал их другим, и теми, кто жестокими методами боролся за то, чтобы их удержать. Базу, ствол Европейского Союза сегодня образуют бывшие колониальные державы. По-другому, вероятно, и быть не может, — ведь европейскую администрацию можно создать, лишь обладая этим имперским опытом. Однако опыт, необходимый для управления, неотделим от системы неосмысленных, не выраженных в конкретных положениях имперских жестов и стремлений, и этой системой Англия и Франция с регулярностью железнодорожного расписания сводят на нет перспективные интересы европейской интеграции, в этих своих действиях почти всегда перетягивая на свою сторону Германию, которая уже вследствие своего великодержавного потенциала считает лестной для себя такую привилегированную позицию.

Колониальные основы Европейского Союза сегодня создаются в первую очередь не художественными и материальными ценностями, накопленными за сотни лет работорговли, рабовладения и грабежа (хотя, конечно, и ими тоже), но тем огромным знанием, которое вырастает из опыта многовекового управления чужими мирами. Знание это сообщает этим обществам напряженную и устойчивую внутреннюю структуру, то исключительное самообладание, которым, очевидно, обладают лишь испанцы, французы, голландцы и англичане. Однако с точки зрения виртуального европейского сообщества далеко не все равно, отрефлектировано ли, гуманизировано ли это знание. Боснийская война показала как будто, что знание это — неотрефлектированное, сырое и анимальное. Если генерал Жанвье (Janvier) освободил своих попавших в плен солдат ценой того, что голландские голубые каски, сложив руки на груди, наблюдали, как угоняют и приканчивают вверенных их заботам жителей Сребреницы, то Франция, при содействии президента Ширака, спрятала собственные универсальные идеи глубоко в карман, другой рукой вытащив из другого кармана оставшуюся неотрефлектированной колониальную практику алжирской войны.

Есть однако еще более значительный, исторически еще более глубоко проходящий водораздел между отдельными европейскими народами, нациями и государствами: водораздел этот обусловлен различием в уровне урбанизации. Порой эта граница проходит не между государствами, а между регионами. В Венгрии к востоку от Дуная человек живет на другом уровне урбанизации, чем к западу от Дуная, так же как в Северной Германии урбанистическая ментальность совсем иная, чем на юге. Затем: есть нации с самостоятельной философией; есть нации, у которых есть философы, но нет самостоятельной философии; есть в Европе и такие нации, у которых и философов-то нет. Есть нации, чья новая история находится скорее под влиянием Реформации, в то время как у других — под влиянием Просвещения. Значительный водораздел проходит между теми европейскими государствами, история которых богата демократическим опытом, и другими, которые по-свойски чувствуют себя скорее в истории диктатур и деспотических режимов. Европу можно также разделить на зоны, существенно отличающиеся друг от друга по уровню технологической зрелости и технической развитости; это означает, что в одних зонах господствует дух продуктивности, в других — разве что дух репродуктивности, а есть зоны, где и последний отсутствует. Разделенность континента в период холодной войны, напротив, оставила после себя, и, очевидно, на долгое время, такую специализацию, где географическое положение действительно играет важную роль. В западной половине Европы прошла и может считаться завершенной буржуазная эмансипация, в восточной же половине живут люди, оставшиеся во всех отношениях неэмансипированными. Неэмансипированы и женщины, и мужчины; даже если они голубые, то все равно неэмансипированы; а главное, все они неэмансипированы перед лицом своего государства. Когда видишь этот глубокий географический водораздел, возникает ощущение, что по разным его сторонам живут разные биологические виды. Далее, есть тут и известные религиозные границы и пропасти между католиками и протестантами, между католико-протестантами и православными, между христианами и мусульманами, и эти границы опять же по-своему, не совпадая с вышеназванными границами, разделяют хорошо известную, казалось бы, карту.

О том, почему сербы, с благословения своих попов, убивают албанцев, мы сегодня знаем не больше и не меньше, чем о том, почему половозрелые мужчины-ирландцы в определенные дни года во что бы то ни стало, во имя Христа, норовят пройти, со своими племенными символами, по определенным улицам города — и почему на эту ритуальную кровавую бессмыслицу половозрелые члены другого племени, тоже во имя Христа, хотят ответить тем же в другие дни года.

Придать смысл и содержание универсалистским представлениям и потребностям может лишь широкое и хорошо структурированное знание. Сегодня демократические европейские правительства и европейское общественное мнение не обладают таким знанием ни в условиях войны, ни в условиях мира.

(1999)

Альтернатива изоляции

И все же Мадлен Олбрайт стоило бы подумать: а что, может, взять да и принять сделанное ей президентом Гавелом необычное предложение? Разве ж не интересно было бы ей стать преемницей Масарика, Бенеша, Гавела? Много доводов можно привести в пользу этого. Хотя доводов «против» наберется, пожалуй, еще больше.

Представим, что Мадлен Олбрайт все-таки согласилась бы баллотироваться на пост президента Чешской Республики, и представим, что ее еще и избрали бы, — что тогда? Факт, что разительный контраст в жизни двух стран стал бы для нее отнюдь не первым неприятным сюрпризом. О том, что в маленьких государствах Центральной Европы президент выполняет в основном функции представительские, она бы тоже, конечно, была осведомлена заранее. Ни касательно размеров страны, ни в отношении роли, которую играет такая страна в мировой политике, разочарование ее не постигло бы. Напротив, она, может быть, даже нашла бы некоторую прелесть в том, что ей приходится заниматься такой крохотной, такой слабенькой территорией. Госдепартамент США, вне всяких сомнений, куда больше, зато Градчаны несравнимо красивее и аристократичнее.

У новоиспеченной госпожи президента нашлось бы немало текущих дел, которые должны были бы сразу ее вдохновить и даже окрылить. Отныне страна ее, например, всегда выполняла бы финансовые обязательства перед ООН. Присоединилась бы к запрету на испытания ядерного оружия. Не стала бы отвергать международные соглашения о норме содержания двуокиси углерода в выхлопных газах и о защите климата. Заняла бы решительную позицию в вопросе об окончательном запрещении противопехотных мин. Как особый подарок госпожа президент восприняла бы, наверное, то обстоятельство, что на территории Чехии отменена смертная казнь, а также что ей больше не нужно игнорировать работу Римского трибунала по расследованию военных преступлений. И еще: в ее стране вряд ли нашлись бы взрослые адвокаты, которые захотели бы бросить в тюрьму мальчика — за то, что он якобы подвергал сексуальным домогательствам свою младшую сестренку.

Мадлен Олбрайт, конечно, взвешивать «за» и «против» не стала. Она сразу, хотя и в весьма тактичной и вежливой форме, дала ответ на предложение президента Гавела. Она — гражданка Соединенных Штатов Америки и желает и дальше служить стране, которую она выбрала своей родиной. Четвертый человек в администрации США и не мог бы ответить иначе. Скажем честно: в идее, высказанной президентом Гавелом, есть что-то неловкое, несуразное, противоречащее логике, постыдное, саморазоблачительное, что-то такое, чего не объяснишь тем фактом, что Гавел когда-то писал драмы абсурда.

Дескать, так и так, ничего у нас не выходит, пусть на наше место придет кто-то другой и все за нас сделает… Вот и венгров в те дни, когда они только-только обрели давно утраченную независимость, посетила соблазнительная мысль: а не проще ли пригласить Отто Габсбурга, пускай снова правит страной. Сербы и румыны тоже кокетничали с идеей о наследниках трона. Но предложение Гавела звучит скорее как вырвавшийся и лишь наполовину проглоченный крик о помощи. Ведь если говорить честно, он на весь мир признался, что сидит в большой луже. И что вокруг себя, сколько хватает глаз, не видит ни единого человечка, который способен был бы взглянуть на конкретные проблемы страны в контексте жизни региона.