Гюллестад оставался раздражающе спокойным. Сидя в своем инвалидном кресле, он как будто не представлял ни малейшей угрозы.
— Боюсь, сегодня мне придется задать вам ряд непростых вопросов…
Андреас Гюллестад посмотрел на меня с удивлением, как мне показалось — деланым. И все же он с прежней дружелюбной улыбкой ответил, что постарается помочь мне чем может, независимо от того, трудные у меня вопросы или нет.
— Вы по-прежнему будете уверять, что прозвище Оленья Нога ни о чем вам не говорит?
Признаюсь, я рассчитывал на мгновенный успех, но мои надежды не оправдались. Андреас Гюллестад посерьезнел и посмотрел на меня в упор, хотя ответил по-прежнему дружелюбно:
— Очень жаль разочаровывать вас, но это так. Возможно, я и слышал об интересующем вас человеке или знал его под другим именем. Хотя надо признать, что до сих пор вы описывали его довольно неопределенно. Может быть, вы узнали о нем что-то еще и оживите мою память?
Я не замедлил с ответом:
— Оленья Нога был молодым проводником, который вместе с Харальдом Олесеном во время войны переправлял беженцев в Швецию. Они вместе совершили несколько ходок, последняя из которых состоялась в феврале сорок четвертого года и окончилась трагедией в горах между Трюсилем и Сэленом. Тогда были убиты не только три немецких солдата, но и двое беженцев-евреев. Оленья Нога героически спас их ребенка — пробежал на лыжах большое расстояние, неся девочку под курткой… Ну как, припоминаете?
Андреас Гюллестад решительно покачал головой:
— Нет, к сожалению. Повторяю, прозвище Оленья Нога мне не известно. Я вырос недалеко от тех мест и слышал много правдоподобных и неправдоподобных историй о происходившем там во время войны. Не могу гарантировать, что помню их все, но такую историю, если бы слышал, наверняка бы запомнил. Есть ли у вас вопросы о недавнем прошлом, на которые я мог бы ответить?
Я решил зайти с другой стороны:
— Конечно. Давайте тогда поговорим о таинственном человеке в синем дождевике, которого вы, по вашим словам, видели в доме в прошлом году на Троицу, но с тех пор не встречали ни разу.
Он задумчиво и, как мне показалось, нехотя кивнул.
— Что вы ответите, если я скажу, что человека в синем дождевике видели на лестнице вечером того дня, когда убили Харальда Олесена, и что если вы видели его в прошлом году, то, должно быть, смотрелись в зеркало, и что именно вы выкинули синий дождевик в мусорный бак?
Андреас Гюллестад чуть привстал в своем кресле, уперев правую руку в бедро, а левую поднял, на что-то указывая.
— Я отвечу, что произошло ужасное недоразумение, которое, надеюсь, сейчас же и разрешится. У меня действительно есть синий дождевик, но, как видите, он по-прежнему виси на крючке у двери!
Он показывал на дверь за спиной Патриции. Я инстинктивно обернулся, но никакого дождевика не увидел, как, впрочем, и крючков для верхней одежды. Зато я заметил ужас на лице Патриции. И, услышав громкий крик Сары, за которым последовал глухой удар, я круто развернулся назад. Но было слишком поздно.
Комната приобрела совершенно иной вид. Дружелюбный, безобидный Андреас Гюллестад исчез, а перевернутое инвалидное кресло валялось на полу. Посреди комнаты стоял человек примерно моего роста; он чуть присел, как пантера, которая готовится к прыжку. Его лицо так изменилось, что я не сразу его узнал. Больше не было невозмутимого, расслабленного выражения. Несмотря на другой цвет волос и округлившиеся щеки, я видел перед собой пытливый и сосредоточенный взгляд Оленьей Ноги со старой фотографии. Однако самым большим и неприятным сюрпризом для меня стал кольт сорок пятого калибра, нацеленный прямо на меня.
11
— Это старый армейский пистолет отца; он был спрятан в подушке моего инвалидного кресла. Я буквально просидел на орудии убийства целых десять дней! — произнес он с тенью улыбки на губах. Впрочем, его голос едва ли можно было назвать веселым. И выражение его лица сделалось напряженным, серьезным и угрожающим. Отшвырнув инвалидную коляску и выхватив пистолет, Андреас Гюллестад превратился в совершенно другого человека.
Я ни на секунду не усомнился в том, что ему уже не раз доводилось убивать и что он без труда сделает это снова. Единственную надежду я усмотрел в том, что ему, как мне показалось, хочется выговориться. Стараясь не выдавать волнения, я осторожно начал:
— Я догадываюсь, что у вас в руках пистолет, из которого убили Харальда Олесена, но скольких людей из него убили во время войны?
Гюллестад спокойно сказал:
— Четверых. Это я тогда, в сорок четвертом, застрелил всех трех солдат. С этим я еще мог бы сжиться, хотя они до сих пор время от времени являются мне во сне. Война есть война, а оккупанты есть оккупанты. Но гораздо хуже то, что я убил и мать нашей юной шведской подруги.
Сара снова вскрикнула. Лицо Оленьей Ноги дернулось в ответ. Было очевидно, что он заново переживает болезненные старые воспоминания. В отчаянии я заговорил, стараясь вызвать его на откровенность:
— Так и думал, что тогда в Сэлене Харальд Олесен сказал не всю правду… но что же случилось на самом деле?
Гюллестад медленно покачал головой:
— Его слова слегка отличались от правды. Если бы все произошло так, как он говорил, наша жизнь сложилась бы по-другому. Правда то, что на рассвете началась перестрелка и три немецких солдата были убиты. И неправда, что беженцы, которых мы вели, погибли в то же время. Мы застрелили их сами за несколько минут до того.
Сара вскрикнула еще громче и прижала руки ко рту. Рука Оленьей Ноги дрогнула, и он продолжал срывающимся голосом:
— С тех пор они преследуют меня — каждый день, каждый час… А вина за все лежит на Харальде Олесене! Он лишил жизни не только их, но и меня. И должен был понести ответ за свои грехи.
Я молчал, боясь спровоцировать его. К счастью, он погрузился в свои воспоминания.
— Тот день стал сущим адом на земле, который я с тех пор переживаю каждый день и почти каждую ночь… Мне казалось, что мы идем бесконечно… Беженцы еле-еле плелись; до того дня они ни разу в жизни не стояли на лыжах. Мы с Харальдом без труда убежали бы от погони, но не мог ли бросить беженцев. В какой-то момент Харальд сказал, что надежды нет, и велел мне бежать, пока можно, но я ответил, что останусь с ними до конца. У нас проснулась надежда, когда началась метель и три немца повернули назад, но еще трое продолжали нас
