и испанцы пустились на поиски новых. Конкистадоры с Кубы и соседней Испаньолы отправлялись на завоевание Мексики, Перу, однако на золото, которое они выкачивали из-под земли, словно мухи на мед, слетались корсары, флибустьеры, береговые братья, обосновавшиеся сначала в Сан-Кристофе, а затем в Тортю, отделенном от Испаньолы узким морским проливом.
Обширный остров Аити обезлюдел, стал превращаться в пустыню. Индейцев здесь больше не было, испанцев оставалось совсем мало. Тогда флибустьеры перебрались через узкий пролив.
Сначала они занимались морским разбоем, но мало-помалу осели, стали колонистами, плантаторами. Это были по большей части французы, и первым губернатором здесь назначили Бертрана д'Ожерона. Испания пробовала возражать, но по Рисвикскому мирному договору 1697 года ей пришлось окончательно уступить Франции восточную часть острова, переименованного в Санто-Доминго, хотя две трети его все же остались испанскими. Однако вскоре звучащее на французский манер название Сен-Доменг стали распространять на весь остров. Плантации расширялись,
корабли работорговцев все чаще и чаще бросали якорь в Кап-Франсе, крупном городе на севере, или в западном Порт-о-Пренсе, доставляя на Санто-Доминго рабочую силу для производства основных сельскохозяйственных культур острова: сахарного тростника, хлопка, индиго и кофе. С ростом торговли между Африкой, метрополией и островом, ставшим богатейшей из колоний королевства, сколачивались колоссальные состояния.
Обо всем этом Жиль узнал совсем недавно, отчасти от Жака де Ферроне, а в основном из книг, которые он взял с собой на борт. Однако, чем больше он смотрел на черную полоску гор — тут их звали утесами — вырисовывавшихся на фоне звездного неба, тем сильнее чувствовал, как улетучиваются его почерпнутые из справочников знания. Он понимал, что стоит на пороге истинного знакомства с новым краем, для которого понадобятся его собственные усилия, опыт, порой нелегкий. Ему предстоит полюбить не только свои владения — их он уже любил — но и земли вокруг. Только тогда остров ответит ему взаимностью и, как благосклонная женщина, откроет свои тайны — страшные тайны, спрятанные в глубине дремучих лесов, прибежища древних африканских богов, которых перевезли сюда, сами того не подозревая, корабли работорговцев. Богов, которые не снисходили до того, чтобы уберечь, спасти свой народ, но порой жестоко мстили за него.
«Наш край не похож на другие, — шептал ему дворянин с острова, словно боясь, что его услышат. — Смерть принимает тут самые невинные обличия, но ничего не решает. У нас, случается, и мертвецы живут…»
Но едва Жиль, заинтересовавшись, попробовал расспросить его поподробнее, Ферроне вздрогнул, словно очнулся от дурного сна, выпил одним махом свой стакан рома и, снова заулыбавшись, может быть, только чуть более бледный, чем раньше, признался:
«Если я начну пересказывать вам все, что болтают у нас в горах, мы и в несколько дней не уложимся. Имейте лишь в виду, что у рабов своя вера — католические священники ломают зубы, если пытаются ее раскусить — сразу вся латынь из головы вылетает, хоть они и так ее не слишком знают. Правду сказать, им не хватает воображения, однако некоторым пришлось на своем прискорбном опыте убедиться, что в открытом бою богов Вуду не победить.»
«Вуду? Что это такое?»
«Не знаю, как и объяснить. Скажем, странный культ животных, в котором немалую роль играет колдовство. Не советую вам пытаться узнать больше. Старайтесь держаться от всего этого подальше и не вздумайте пойти посмотреть, что происходит, если вдруг услышите в ночи далекий рокот барабанов. Мой отец всегда так поступал и жил припеваючи. Следуйте его примеру…»
Но Жиль как истинный бретонец оставался всегда в глубине души глубоко верующим, и он возмутился:
«Как? Языческий культ! И христиане столько лет терпели его и даже сейчас принимают?»
«А что им остается? Тем более что религия Вуду вполне терпима к другой вере, она и Христа запросто причисляет к своим богам. Видите ли, шевалье, я, как и вы, католик, но считаю, что разумнее не вмешиваться туда, куда нас не просят.
Вуду помогает рабам влачить свою несчастную долю, так что и для душевного, и для физического здоровья полезней ее не трогать. Я рассказал вам об этом, чтобы вы или кто-то из ваших не совершил по неосведомленности достойных сожаления ошибок…»
Тут путешественнику подошло время прощаться с американскими друзьями, и Жиль так больше ничего и не узнал, но теперь, когда «Кречет» лениво дрейфовал у берегов острова, слова молодого человека снова всплыли в памяти Турнемина, а ночной ветерок доносил до него, словно привет, запахи ванили и перца, обостряя его и без того страстное желание ступить, наконец, на эту волшебную землю, подобную Цирцее, — с той только разницей, что ее он не боялся.
Быстро текли часы, судовой колокол отбивал время. Ночь подходила к концу. При первом бледном проблеске зари море из черного стало превращаться в серое. И Жиль поспешил в свою каюту, чтобы привести себя в порядок. Обыкновенно он не слишком заботился о внешности, но при встрече с новой землей хотел выглядеть безупречно. Он стремился обставить эту встречу так, словно шел на аудиенцию к королеве.
С первыми лучами солнца Турнемин вышел на палубу в своей лучшей форме офицера королевской гвардии. Серо-голубой мундир с пунцовыми обшлагами и воротником был щедро украшен серебряными галунами, лосины из белой замши заправлены в лакированные, победно сверкающие сапоги — матросы просто остолбенели от восхищения при появлении Жиля.
Капитан Малавуан даже лишился на время дара речи, высоко подняв брови и подбоченившись, он молча наблюдал, как Турнемин проследовал на носовую палубу, и лишь затем воскликнул:
— Боже правый! Господин шевалье! Уж не на бал ли вы собрались? Или решили с ходу нанести визит губернатору Санто-Доминго?
— Вовсе нет, капитан. Просто я считаю, что нужно соблюсти все правила этикета, когда ступаешь на землю, где предстоит жить. Конечно, придется испытать некоторые неудобства, памятуя о тропической жаре, но вы меня чрезвычайно обяжете, если поднимете большой флаг, переоденетесь сами и дадите команду экипажу надеть парадную форму. При входе в бухту, разумеется, отсалютуем пушками.
Глаза Малавуана совсем округлились.
— Вы хотите, чтобы я надел форму?
— Именно. Вы, господин Менар… де Сен-Симфориен и все матросы. Да вот, посмотрите…
В эту минуту на палубе появился Понго. Увидев, что хозяин наводит красоту, он счел за благо последовать его примеру, и, судя по раздавшимся приветственным возгласам команды, ему это удалось в полной мере.
Он был великолепен: туника и штаны из белой замши расшиты красными и черными узорами, на голове — традиционный убор из орлиных перьев, бронзовое лицо величественно и торжественно — ни дать ни взять языческий идол. Даже Малавуана
