В одиннадцать заявился сам Багдасарян. Уселся на край стола, изящно изогнув бровь, с видом знатока понюхал цикуту. Потом достал из пиджака конверт и вытрусил передо мной несколько голубоватых бумажных прямоугольников – обычные билеты на пригородную электричку. Я вопросительно поднял на него глаза.
– Мама у него такая хорошая, – вздохнул тяжко Леван.
– Плачет все время. Говорит: посадили бы вы опять его, дурака! Как же, говорит, я такое народила!
– О ком ты? – не понял я.
– Кобру тебе ищу, – пояснил он и убежденно добавил:
– Только его сажать нечего, его уничтожать надо.
– Это что? – спросил я, показывая на билеты.
– Мама его дала, – ответил Леван. – Кобра не чаще, чем раз в месяц появляется, только заедет переодеться и снова пропадает. А куда – неизвестно. Так мама, святая женщина, сама мне все его карманы перетрясла. И вот что нашла.
Леван взял один билет за краешек, пополоскал в воздухе.
– Казанская железная дорога. Четвертая зона. Скорей всего – станция Малаховка.
– Малаховка – она большая, – протянул я разочарованно.
Багдасарян пожал плечами: дескать, чем богаты, тем и рады. И неожиданно предложил:
– Собираюсь Кролика навестить. Пошли со мной?
Я выразительно показал на телефон. Леван махнул рукой:
– Ты думаешь, если что случится, не догадаются дежурному позвонить? А он нас найдет.
Чтобы попасть в изолятор временного содержания, надо пересечь двор управления, в это время суток залитый ярким солнцем. В предбаннике изолятора сумрачно и мрачно. Натужно жужжит электромоторчик, щелкает язычок замка, бесшумно открывает пасть тяжелая стальная дверь, пропуская нас на теневую сторону жизни. Всякий раз, когда эта дверь снова щелкает за моей спиной, не могу обойтись без мурашек по спине...
Я думал, что мы сразу пойдем в один из следственных кабинетов, куда дежурный надзиратель приведет Крола. Но Багдасарян свернул в другую сторону, поманил меня за собой.
– Хочу тебе сначала показать, с каким контингентом работаем, – сказал он загадочно.
Подойдя к нужной нам камере, Леван откинул крышку глазка, заглянул внутрь. Видимо, зрелище, которое перед ним открылось, не доставило ему никакого удовольствия. Он страдальчески сморщился, закрутил озабоченно голоси, зацокал с сожалением языком. Потом он отодвинулся, освобождая мне место. Я заглянул в камеру.
Худой, если не сказать – исхудалый, человек с длинными спутанными волосами сидел прямо на полу, сложив ноги по-турецки, и тихонько заунывно выл. Даже скорее не выл, а тоненько скулил по-звериному, раскачиваясь из стороны в сторону. Крол сидел боком к двери, и лицо его не было мне видно, но я заметил, что он держит руками около рта какую-то тряпку, которую то ли сосет, то ли грызет зубами. Вдруг вой усилился, человек согнулся пополам, как от острой боли в животе, и повалился мешком на бок, но тряпки изо рта не выпустил.
– Что это у него? – спросил я, в испуге отпрянув от глазка.
– Майка, – коротко ответил Леван. – Или носок. Его кумарит сейчас, кайф из него выходит, ему хоть что-нибудь нужно, хоть видимость. А в материю пот впитался, там следы наркотика есть...
Я почувствовал, как к горлу подступает дурнота.
– Вот так-то, – вздохнул Багдасарян. – Пошли, сейчас его к нам приведут. Попробуем развалить...
Крол опустился перед нами на табуретку, зажав между колен тонкие ладони, глянул исподлобья. Теперь я рассмотрел его лицо: нездорового цвета, морщинистое, изможденное. Он выглядел не на двадцать семь, а на все пятьдесят. И только глубоко в сухих запавших глазах тлел нехороший огонек.
С полминуты Багдасарян неодобрительно разглядывал его, а потом без всякой подготовки решительно перешел к делу:
– Вот что, дорогой, нет у нас времени с тобой валандаться. Есть информация, что этот сухой морфин ты брал у Салиной по кличке Шу-шу. Мы сейчас не спрашиваем, куда ты девал его дальше. Мы спрашиваем, от кого она его получала.
– А вы у нее спросите, – глухо, не поднимая головы, ответил Крол.
– Не могу, дорогой, – развел руками Леван. – Убили Шу-шу.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Крол вскинул голову, в расширенных глазах мелькнул страх.
Но через секунду тонкие синие губы изломались в усмешке, открыв для обозрения щербатый желтозубый рот.
– Вот, начальник, – прохрипел он назидательно, – а я жить хочу!
Но Багдасарян не сдавался:
– Жалко мне тебя, Леня, – вздохнув, продолжил он. – Ты же знаешь нас: все равно мы его поймаем. Ему лет шестьдесят, седой, вальяжный, ездит на белой “шестерке”, так, а?
Крол молчал, зябко сгорбившись, отвернувшись к зарешеченному окну.
– А когда поймаем – тогда уж не обессудь, – рассуждал вслух Леван. – Раскрутим всю вашу систему, и получишь ты не трешник, а побольше. Ну, что мне тебе, как маленькому, про чистосердечное рассказывать?
– Валяйте раскручивайте, – тусклым голосом, не поворачивая головы, ответил Крол. – Только без меня.
И тут я отчетливо осознал, что мы только зря теряем время. Что нет у нас серьезных аргументов, чтобы заставить его говорить. Ничего-то мы не в состоянии предложить ему из того, что так ценится в его мире: ни кайфа, ни свободы, ни жизни, которую некто может с легкостью у него отнять...
– Неужто он такой страшный? – без надежды на ответ задал я вполне риторический вопрос.
Но Крол неожиданно повернулся в мою сторону, одну щеку у него свело судорогой, и он процедил зло и тоскливо:
– Тебя бы, сука, на мое место...
Потом Леван что-то еще говорил ему, убеждал в чем-то, но я больше не слушал. Я представлял себе, как кружит сейчас в бесплодных поисках по городу Северин, как безнадежно роются в своих бумагах аналитики, как устало сходит с электрички на очередной станции Балакин, и меня охватывала тоска. Я физически ощущал бессмысленно текущее между пальцев время. К окружающей действительности я вернулся оттого, что в дверях стоял надзиратель и обращался ко мне:
– Вас к телефону.
В трубке дрожал тоненький, как волосок угасающей лампочки, голос Балакина.
– Я... Александрове! Он здесь! ...ботает ...тавителем потребсоюзе! ...писан ...щежитии! На месте нет? Жду ...айотделе!
24
Рыжий детина, всклокоченный со сна, с опухшей мордой, сидел на смятой кровати, стеснительно поджимая крупные босые ноги. Через распахнутую ковбойку на груди виднелась татуировка: карточные масти – крести, вини, бубны и черви. Если память мне не изменяла, расшифровываться она должна была так, по первым буквам: “Когда выйду, буду человеком”. Однако грязный стол, в пустых бутылках и неприбранных объедках, да и сам разговор, который происходил в комнате, заставляли усомниться, что ее владелец в полной мере осуществил задуманное. Соло вел участковый, серый лицом, как бы навсегда усталый, пожилой старший лейтенант:
– Ты пойми, Козлов, – говорил он с привычной угрозой в голосе, – товарищи с МУРа приехали, а с МУРа просто так не ездиют...
– Да не знаю я, где он, – плаксиво отговаривался детина, переводя тревожный взгляд на нас троих, часто-часто моргая красными набрякшими веками. – Неделю его не видел!
– Смотри, Козлов, – тянул свое участковый, – плохо будет...
Я подумал, что если кому и будет плохо, так участковому – за то, как он работает с поднадзорным контингентом. Когда мы шли сюда, в общежитие, где прописан Луна, он удивлялся:
– Надо же, Данилевский! Тихий малый, работает в кооперации, мотается целыми днями где-то по области, я про него и не помню. То ли дело сосед его по комнате – Козлов, этот дает жару. Я уж на него административный материал начал собирать...
Первому этот содержательный диалог надоел Северину. Он отвалился от стенки, подошел к столу. Взял бутылку, понюхал, вылил остатки на ладонь, растер пальцем и повернулся к участковому:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
– А ведь это не водка. Самогонкой попахивает.
Козлов тяжело засопел.
– Пора кончать эту бодягу, – решительно заявил Стас и обратился к маленькому, плотному, видать из бывших армейских старшин, коменданту, который с видом Пилата, раз и навсегда умывшего и насухо вытершего руки, стоял возле притолоки: – Зовите понятых, все равно нам тут обыск делать надо.
