кораблей, на стволы для осадных мортир… На все, что должно выдерживать удар в лютый мороз».
Однако вторая причина была куда глубже и неприятнее. Она крылась в самой концепции — в моем собственном инженерном просчете.
«Фатальная ошибка в силовой компоновке, — вывел я. — Схема с двумя независимыми двигателями порочна. Приводит к неминуемой рассинхронизации и каскадной потере мощности на сложном рельефе».
Как это исправить? Возвращаться к идее сложного дифференциала? Бесполезно. Наши шестерни превратятся в пыль. Значит, нужен компромисс.
«План для Федьки: забыть про красоту и простоту, вернуться к чертежам. Требуется редуктор. Грубый, чугунный, несокрушимый. Двухступенчатая коробка передач. Прямая — для марша по ровному. Понижающая — для боя, для штурма вот таких проклятых горок. Этот редуктор станет сердцем не только для „Бурлака“, но и для первых прокатных станов на Урале, для шахтных лебедок…»
Отложив перо, я посмотрел на исписанную страницу. На бумаге лежала программа работы на ближайшие полгода для двух конструкторских бюро. Авария, стоившая нам нескольких часов, обернулась бесценным опытом. Вместо досады пришло странное, холодное удовлетворение. Да, я ошибся. Но все же я нашел свою ошибку, препарировал ее и уже знал, как превратить провал в технологический прорыв. Это и есть работа инженера.
— Ну что, командир? — голос Орлова вырвал меня из глубин инженерной медитации. Справившись с канатом, он стоял рядом, протягивая мне флягу. — Придумал, как нам в следующий раз на такую стеклянную гору карабкаться? В лоб снова пойдем али хитрость какая будет?
— Почти, Василий, — ответил я, принимая флягу. Глоток «душевного спокойствия» обжег горло, прогоняя остатки холода. — Скорее, набросал инструкцию, как построить машину, которая на такие горки будет заезжать без всяких хитростей.
Протягивая ему журнал, я наблюдал за его лицом. Разумеется, в моих каракулях и диаграммах он не понял ровным счетом ничего, однако безошибочно уловил главное.
— Сталбыть, в этот раз пронесло, а в следующий поедем как баре, без лебедки? — с надеждой в голосе спросил он.
— Поедем, — хмыкнув, подтвердил я. — Но для этого моим ребятам в Игнатовском придется еще немало попотеть. А пока, Василь, наша задача — просто доехать. И постараться больше ничего не сломать.
Орлов хмыкнул, забрал флягу и посмотрел на заходящее солнце, окрасившее снега в багровые тона.
— Что ж, Петр Алексеич, дорога дальняя. Пора.
Мы двинулись дальше. Холодный ветер гнал по насту поземку, и она медленно заметала наш уродливый след на склоне, словно сама природа спешила скрыть от посторонних глаз эту маленькую, отчаянно важную победу.
К сожалению подобные склоны нам встречались по пути не раз. И это удручало. Ведь мы проложили путь кратчайшим путем, но не учли такие сложности. Выходить на открытый тракт не хотелось, привлекать к себе лишнее внимание (хотя трудно этого не делать) не хотелось. На очередном ледяном препятствии наш «Леший» вновь превратился в стационарную лебедку. Обвязавшись для страховки тяжелым игнатовским канатом, Орлов, как заправский верхолаз, взобрался на вершину ледяного склона и надежно закрепил его конец за валун.
Оставшись внизу, за рычагами, я подал команду. Паровая машина натужно взревела, барабан лебедки начал медленно, с мучительным скрипом, выбирать слабину. Канат натянулся, как струна, врезаясь в лед. Сантиметр за сантиметром многотонная махина поползла вверх, оставляя в ледяной корке две глубокие борозды. Решение было уродливым, неэффективным, но единственно верным. Полчаса спустя мы стояли на вершине.
— Если гора не идет к нам, — сказал я, вытирая со лба пот. — Мы притягиваем ее к себе.
Эйфория первых дней испарилась без следа, уступив место осторожной, вдумчивой работе. Теперь я вел «Лешего» с аккуратностью сапера, избегая резких маневров и тщательно выбирая путь с минимальной нагрузкой на двигатели. Орлов же, наученный горьким опытом, превратился в штатного штурмана: перед каждым серьезным препятствием он спешивался и лично инспектировал дорогу, простукивая лед и выискивая скрытые под снегом валуны.
Вечером, у костра, я выпустил на волю свое раздражение. Поводом послужила моя «случайная» вылазка в сторону от машины, во время которой я, разумеется, наткнулся на свежие следы подкованных лошадей, аккуратно присыпанные снегом. Вишенкой на торте стал «потерянный» кивер, висевший на ветке ели — явный и довольно топорный сигнал от де ла Серды. Прихватив трофей, я вернулся в лагерь и с самым серьезным видом положил его перед Орловым.
— Василий, — начал я с напускной озабоченностью. — У нас, похоже, проблемы. Я тут прошелся немного и наткнулся на странные следы. И вот на это.
Орлов покосился на кивер, затем перевел взгляд на меня. В его глазах не было и тени удивления — лишь легкое раздражение от того, что его втягивают в эту плохо срежиссированную игру.
— Хм, — протянул он, почесывая бороду. — Дела… Видать, разъезд какой-то тут проходил. Потеряли, бедолаги.
— Разъезд? — я картинно поднял бровь. — Посмотри на следы, Василий. Их там не десяток. Их не меньше сотни. Целый эскадрон прошел, причем совсем недавно. Идут параллельно нашему курсу. Что это, по-твоему, значит?
— Так может, это свои, Петр Алексеич? — с преувеличенной надеждой предположил Орлов. — От Государя, может, патруль какой?
— Может, и свои, — протянул я, подливая масла в огонь. — А может, и не свои. Вдруг это люди светлейшего князя решили нам «помочь» добраться до цели? Или беглые шведы короля Карла? Кто их разберет в этих глухих лесах… Однако самое любопытное не это.
Я выдержал театральную паузу, наслаждаясь каждым мгновением этой маленькой комедии.
— Понимаешь, Василий, я пришел к выводу, что кивер этот потерял не человек. Его обронил лось. Очень крупный, судя по следам. Рогатый, само собой. Он, видать, зацепился рогами за этот головной убор, где-то в Игнатовском, пробежал с ним, а потом тряхнул башкой и сбросил.
Орлов уставился на меня, и его непроницаемое лицо дрогнуло, а затем медленно расплылось в широченной улыбке. Дошло. Он наконец понял, что я откровенно над ним издеваюсь.
— Ваше благородие, — сказал он, с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот. — До чего дошла природа в этих диких краях! Лоси в киверах скачут! Это ж уму непостижимо!
— Вот и я о том же, — подхватил я. — А это, Василий, верная примета. Если лось с кивером по лесу бегает — это к бурану. А от бурана, как известно, лучшее средство — согреться изнутри.
Орлов, больше не скрывая смеха, полез в свой бездонный рюкзак.
— Истинно так, Петр Алексеич! Против
