месте.
– Отлично! Теперь до плотины!
– До какой? – удивился Птах.
– Там, где мельница, – раздраженно отозвался Гай, продолжавший сидеть с закрытыми глазами.
Птах беспомощно оглянулся на Белдо. Он не видел никакой мельницы. Понимал только, что они двигаются вдоль занесенной снегом речушки, которая часто петляет, заставляя петлять и дорогу.
Дионисий Тигранович хотел робко пискнуть, что тоже не знает никакой мельницы, но внезапно отчетливо вспомнил гравюру, висевшую в шныровской библиотеке. Она была конца восемнадцатого века. Мельница на ней выглядела старой и почти разрушенной. Холм там. Подкова леса южнее, значит, мельница у мостика, ведущего к станции электричек.
– Через мост! – сказал он громко, чтобы Гай его поправил.
Тот не поправлял, и Белдо приятно зарумянился, выгнув гибкую спинку. Он понял, что угадал. Птах переехал на другую сторону. Перед ними открылось длинное, уходящее вдаль поле, надвое расчерченное линией электропередач. Справа был лес, за которым речушка опять петляла, а с той стороны уже ШНыр.
– Теперь направо! – приказал Гай.
Птах зачерпнул взглядом снежную равнину. Недоверчиво остановил машину и выглянул. Ровное снежное поле, и сразу за ним – стена сосен.
– Направо дороги нет. Хоть убейте – нет ее!
– Убить – это всегда можно! – сказала кукла Триша.
– Есть, – отозвался Гай, все так же не открывая глаз. – Там земляной горб. Снега на нем не больше полупальца. Остальное всегда сносит ветер. Хорошее место, солнечное. Весной я всегда ходил сюда за первыми. А вон там, немного левее, мы с Сергиусом Немовым похоронили жеребенка. Гиела укусила его в шею. Жеребенок так распух, что нам трижды пришлось расширять яму.
Белдо не удержался и выглянул в окно. Никаких признаков холма. Один снег. Но когда, подчиняясь воле Гая, Птах вывернул руль, микроавтобус уверенно покатил по полю, кажущемуся непролазно засыпанным. Хотя все было объяснимо, Птах испытывал почти суеверный ужас. Гай знал здесь каждую кочку.
– А дальше куда? – робко спросил Птах, когда бампер автобуса уткнулся в стволы сосен.
– Никуда, – ответил Гай и, открыв раздвижную дверь, выскочил из автобуса. Заметавшийся Белдо не успел протянуть ему руку.
Мантухайчик и Триш вылезли следом. Последним выбрался Дионисий Тигранович. Он стоял на краю леса, мерз и с неприязнью косился на сосны. Ему хотелось домой на диванчик. Сидеть на нем, поджав ножки, и капризничать, швыряя в Младу и Владу надкусанными шоколадными конфетками с ромом. Творческий человек имеет право на непредсказуемое поведение.
На боку у Гая висела кожаная сумка, очень похожая на те шныровские, которые берсерки срывали с застреленных ныряльщиков. Только эта сумка была гораздо более потертой, и ее явно ни с кого не срывали. Когда Гай открыл ее, любопытный Триш успел разглядеть арбалет упрощенной конструкции с рукоятью, украшенной перламутром. Триш испытал разочарование. Он ожидал, что оружие у Гая будет сложнее и современнее. Может, в конце концов, себе позволить.
Птах вытащил из багажника топор и лопату и, подчиняясь Гаю, стал забрасывать микроавтобус ветвями и засыпать снегом.
– Готово. Теперь ни с пега, ни с гиелы – ниоткуда не увидишь. Разве что пешком кто-то сунется, но это навряд ли, – прогудел он.
Опустив руку в другое отделение сумки, Гай достал пластиковый контейнер, наполненный разведенным медом.
– Раздевайтесь и натирайтесь! – приказал он. – Тут весь шныровский мед, что у меня есть… Ну ничего, другого не потребуется!
– Как раздеваться? В каком смысле? – всполошился Дионисий Тигранович.
– В голом. Вы что, Белдо, собрались одежду медом мазать? Одежда-то ограду пройдет, а внутри будет шашлык.
– А вы?
– Я уже. Еще в Кубинке распылил мед через паровую машину. Слой тонкий, но дело не в толщине, – сказал Гай, и Белдо понял, почему его кожа имела восковой оттенок.
Мантухайчик крякнул, вытоптал в снегу небольшой участок и бережно сложил в ряд все свои ножи, кроме одного. Любимицу Цыпу на всякий случай взял в зубы.
Потом разделся. Он стоял огромный, невозмутимый, похожий даже не на слона, а на отлитого в бронзе восточного божка. Жирная грудь и три складки живота последовательно лежали друг на друге, как кольца детской пирамидки. Подпиралось все громадными ногами. Кожа у гиганта была белая, нежная. От мороза синела, но почему-то пятнами.
Мантухайчик стал натираться медом, запуская в контейнер громадную горсть.
– Эй! Полегче! Ты не один! – испугался Триш.
Он тоже разделся без лишних вопросов, разве что пошептался о чем-то с куклой. Под одеждой Триш оказался очень худым, а кожа смуглой до коричневатости. На шее висел сложный оберег с камешками, узелками, мышиными черепами и крошечными лапками нерожденных белочек. Натирался левой рукой, хихикая, когда приходилось касаться подмышек. Пока он натирался, кукла без умолку болтала и лишь в самом конце согласилась перепорхнуть на левую руку, чтобы позволить хозяину натереть ладонь.
Дионисий свет Тигранович устроил из своего раздевания какое-то шоу пупсиков. После каждой снятой тряпочки он смущенно попискивал, закрывался ладошками и принимал художественные позы. Закончилось все тем, что глава форта удрал в автобус и утащил с собой контейнер с оставшимся медом.
– Я, конечно, дико извиняюсь, но не могли бы вы не смотреть на меня? – доносилось из автобуса, и на снег то кокетливо вылетал какой-нибудь носочек, то высовывалась шевелящая пальчиками дряблая ножка.
Пока тот дико извинялся, Птах успел разругаться с куклой Триша, и тотчас у автобуса спустило колесо.
– Вероятность наткнуться на что-то под снегом довольно большая… Здесь холмик. Наверняка летом пикники устраивают! Доски жгут, а в них гвозди, – сказал Триш в свое оправдание.
Птах взвесил в руке монтировку и пробурчал, что они иногда срываются и летят куда попало.
Десять минут спустя все, кроме Птаха, натерлись медом и оделись. Птах остался при автобусе. Он залег на заднем сиденье, взял в каждую руку по шнепперу и, положив голову на надувную подушку, задремал.
Гай двигался стремительно. Его похожее на шар лицо то надувалось, то опадало. За ним семенил Триш, находивший для себя полезным перекинуть мостик общения с тем, кто в обычное время был для него недоступен. У него голова кружилась, когда он задумывался, сколько псиоса сосредотачивает в себе Гай. Не просто много – зашкаливающе много! И ведь не отнимешь! Говорят, ему все эльбы помогают.
– А тут довольно мило! Природа, снежок! Как-то мы в городах этого не замечаем! – говорил Триш, увязая в сугробах.
Куклу болтовня эта ужасно раздражала. Она уже дважды порывалась колотить хозяина, но Гай на нее не смотрел, и кукла в результате никого не колотила.
– Он все врет! Пытается втереться в доверие! Да кто он такой? Просто мелкий человечек, разве что умный, верный и безмерно вам преданный! А еще крайне беден и
