— Любовь — удел благородных. Тратить ее на крепостных способны только безумцы, для которых достоинство — пустое слово! Даже Миша не смирился с ее происхождением!
— Что тебе известно о ее происхождении ?!
— Вы правы — ничего, — улыбнулся Владимир — даже удивительно, призраки, оказывается, тоже умеют сердиться! — Но вы сами виноваты — окружили все такой таинственностью, что даже сейчас я не могу распутать этот клубок лжи.
— Это не моя тайна.
— И вы поклялись унести ее с собой в могилу? Что ж, у вас все получилось. Поздравляю, вы сдержали слово. Но тогда перестаньте обвинять меня в непорядочности. Анна — моя крепостная, и я имею полное право распорядиться ее судьбой и жизнью по своему усмотрению.
— Ты поступил подло, и ты прекрасно это понимаешь. Так же, как и то, что нет смысла скрывать истинные чувства, и прежде всего, от самого себя!
— Да неужели же вы искренне полагаете, что любовь между мной и Анной возможна? Она уверена в моей ненависти к ней, а я не уверен, стоит ли ее разубеждать. Анна рассмеялась бы мне в лицо, приди я к ней с объяснениями. Меня она презирает, а любит Мишу — несмотря ни на что!
— Ты ошибаешься. В сердце Анны никогда не было зла.
— Но и любви тоже.
— Ах, вот что терзает тебя! Я понял. Ты боишься, что она никогда не полюбит тебя. Ты боишься быть отвергнутым и оттого так жесток с ней!
— Нелепый разговор! — воскликнул Владимир. — И вообще, все нелепо. Секреты, Анна. Зачем только вам понадобилось выдавать ее за дворянку?
— А ты всерьез думаешь, что и тогда ты не влюбился бы в нее? Володя! Дай волю своим истинным чувствам к Анне. Ступай к ней, поговори. Попроси прощения. Она поймет.
— Что, что она должна понять?
— Что у тебя есть сердце, которое умеет любить! Что ты достоин ответного чувства!
— А почему вы не спросите, желаю ли этого я?
— Спроси себя сам — хочешь ли…
— Хочу! — крикнул Владимир и очнулся.
Взгляд его блуждал, веки покраснели, он по-прежнему сидел за столом отца в кабинете. Свечи в подсвечниках давно изгорели, оплавились белыми фигурными пятнами на малиновом сукне стола. Владимир присмотрелся — одна из напаенных воском фигур напоминала прелестную женскую головку с таким знакомым профилем и горделивым изгибом шеи. «Бред какой-то!» — подумал Владимир и стряхнул с себя это наваждение. Господи, до чего он дошел! Боевой офицер, не кланявшийся пулям и клинкам, все ночи напролет беседует с призраком собственного родителя и тоскует по крепостной актерке.
Владимир криво усмехнулся, но тут же ему стало стыдно. Отцу нет покоя из-за него. Он не может уйти, потому что не имеет права оставить сына с бедами один на один… Ведь это он в них повинен! Будь отец пооткровенней, кто знает, возможно, Владимир не стал бы так унижать Анну и сам не упал бы до такой степени в собственных глазах. Если бы отец умнее вел дела и не подпустил бы к управлению именьем этого прощелыгу с подходящей фамилией Шуллер, кто знает, возможно, и не было бы этой истории с долговой распиской Долгоруким. Все было бы иначе! Отец, отец, почему ты ушел? Так не вовремя, так внезапно…
Владимир вздохнул: в одном отец все-таки прав, он должен разрубить хотя бы один из узлов, пока натяжение его петли не стало для него смертельным. Корф поднялся из-за стола и направился к Анне. Анна уже не спала, вернее, она так и не смогла заснуть в эту ночь. После полуночи в комнату девушки пробрался управляющий собственной персоной. Карл Модестович Шуллер был уверен, что строптивая крепостная теперь в его власти. Пришлось ей дать ему понять, что радовался он рановато, с минуты на минуту она ждет к себе князя Репнина. Что де столичному барину нечего больше церемониться с ней так, как если бы она была дворянкой, воспитанницей старого барона, мол, теперь прийти в ее комнату можно запросто, дав волю низменным желаниям.
Шуллер еще не знал, что Репнин отказался от Анны. Кое-какие последние события Карл Модестович пропустил, ему было не до того, пока он изыскивал способы укрыться от гнева молодого барина. И вот теперь встретиться с князем у постели этой сумасбродки… Хорошо еще, что не закричала, а то не миновать бы ему барской плети. Шуллер не сомневался, за испорченный товар барин бы ему спуску не дал.
После его ухода Анна долго не могла успокоиться, вся дрожала, и как ни укутывалась в теплую шаль, дрожь не проходила. Да, сейчас она обманула управляющего, но что будет завтра, когда ему откроется правда и он почувствует полную безнаказанность. Анне показалось, что силы ее уже на исходе, столько разом несчастий на ее голову! Нелепая смерть покровителя, старого барона Корфа, подлость Владимира, предательство Михаила. И только что новое унижение, она едва не стала наложницей отвратительного управляющего! Да не будет этого никогда!
Анна решила, что, если Модестович снова придет, она либо себя убьет, либо его. А потом — будь, что будет! Анна так больше и не сомкнула глаз, и поэтому, когда уже засветло в дверь постучали, вздрогнула и бросилась к столу за подсвечником — он вполне мог сойти за оружие. Но дверь открылась, и в комнату вошел Владимир Корф — сосредоточенный и какой-то решительный. Приветствовал ее просто, не пытаясь оскорбить или унизить: «Доброе утро, Анна» — и все.
— Вы что-то хотели, Владимир Иванович? — чуть охрипшим от волнения голосом спросила она.
— Я должен с вами поговорить. Я хочу, чтобы вы знали, я сожалею о том, что произошло. Я был не прав, я понимаю, что унизил вас.
— А чего же вы ждете от меня?
— Не знаю. Я хочу загладить вину, и тоже не знаю — как.
— Так вы просите у меня прощения, Владимир Иванович? Я не ослышалась?
— Вы не ослышались, — с напряжением произнес Корф.
Вы удивительный человек, барин! Вы приносите извинения крепостной?
— Я говорю с вами не как с крепостной, а как с воспитанницей моего отца. Думаю, он тоже потребовал бы от меня этой сатисфакции.
— А для чего воспитаннице барона Корфа эти извинения? Кто отныне посмотрит в ее сторону? Редкий сейчас не побрезгует общением со мной.
— Анна! Ваш гнев — праведный, но, поверьте, я искренне раскаиваюсь в том, что сделал…
— Мне стыдно взглянуть в глаза Сергею Степановичу. Михаила я, должно быть, больше никогда уже не увижу. Моя жизнь потеряла всякий смысл, и вы думаете, что ваших извинений достаточно? Или вы задумали что-то? Ах, да, я, кажется, все поняла!
— О чем вы? — удивился Корф.
Конечно, вам мало нанесенных мне оскорблений. Вы пришли извиняться за то, что еще готовы сделать. Разумеется, кому-нибудь понадобилась эта комната? Вашей новой фаворитке? Пожалуйста, я немедленно соберу вещи и уйду. Впрочем, у меня ведь и вещей-то своих нет. Все, что здесь есть, куплено для меня вашим отцом. Можете забрать их. Вот это платье… вот это…
