Я сознательно описал перемещаемость подобным образом (хотя в действительности предпочитаю говорить не о «перемещаемости», а об «абстрагировании», поскольку именно последний термин предполагает выход вовне, за некоторые рамки), чтобы противопоставить мою трактовку перемещаемости той, где перемещаемость сопоставляется с памятью. То, что возникло в качестве суррогата реальности, в качестве грифельной доски, на которой человек мог разрабатывать и испытывать стратегии выживания, постепенно стало все больше занимать наше внимание по сравнению с реальным миром. У первобытного человека и даже еще у доисторического человека существовали непосредственные связи между предметами и символами, обозначавшими эти предметы; однако по мере развития цивилизации связи эти постепенно ослабевали. Современный рациональный человек их полностью утратил. Мы еще можем усмотреть связь между символами и первичным мозгом в высказываниях о религии и магии. В прочих же областях деятельности нашего общества овеществленный мир символов и логики считается миром реальности, тогда как покинутый нами мир рефлексов и эмоций рассматривается уничижительно, как хаотический и чуждый цивилизованному человеку.
Именно в силу такого извращения наших представлений мы столь изумлены достижениями Уошо. Когда мир овеществленных представлений современной цивилизации создает у нас впечатление упорядоченности, то это происходит за счет утраты представления о сложности реальной жизни. В рамках этого мира возможно воссоздание уроков жизненного опыта, но в силу самой его природы оно может осуществляться лишь посредством ухода, перемещения в сторону от жизненного опыта. Такое воссоздание является уже порождением таксидермии, а не самой природы. Эта культурная шизофрения западной цивилизации обязана чрезвычайно высокой степени смещения характера мышления и поведения от их эволюционных корней, тех корней, которые, с точки зрения невролога, лежат в первичном мозге, а с точки зрения физиолога – в подсознании. Такая крайняя степень смещенности самоубийственна – это крайнее абстрагирование от окружающей реальности, окончательная победа мира мозга над миром реальности. При достижении этой крайности мы начинаем мучительно ощущать напряженность, заложенную в нашей способности к перемещаемости.
Многие млекопитающие принимают решения и проявляют способность к обучению, так что поведение некоторых из них оказывается очень гибким. Но можно усмотреть различие между смещенностью, позволяющей животным выбирать тот или иной способ поведения в рамках естественного порядка вещей, и такой степенью смещенности мыслительных процессов животного, которая позволяет ему едва ли не полностью обойти этот естественный порядок вещей или по меньшей мере противостоять ему. Даже у Homo sapiens смещенные мыслительные процессы могут происходить в гармонии с деятельностью первичного мозга или оставаться подчиненными ей. В космологии первобытных народов господство смещенного, суррогатного, рассудочного мира еще ограничивается естественным порядком вещей. Но представления в рамках смещенного мира все более противостоят естественной гармонии. В какой-то точке спектра степеней смещенности, простирающегося от низших млекопитающих через современных писателей к лапутянским ученым Джонатана Свифта, смещенность процессов мышления начинает очевидным образом разрушать природную гармонию.
Перемещаемость – это то свойство, которое делает необходимым создание человеком собственной реальности, построенной из символов и логики. Без перемещаемости невозможно никакое самосознание. Поскольку перемещаемость ослабляет связь между нашими мыслительными процессами и непрерывной, окружающей нас реальностью текущего момента, она делает необходимым развитие личности, индивидуальности и таким образом создает «Я», призванное служить посредником между миром переднего мозга и миром первичного мозга. В родовой памяти человечества воспоминание об узурпации человеческим сознанием власти над природой сохранилось в форме встречающегося у разных народов мифа о первородном грехе. И по мере того как мы все более присваиваем себе власть над первичным мозгом и все глубже погружаемся в суррогатный мир, наша неудовлетворенная потребность в целостном восприятии мира и гармонии с природой все чаще проявляется в болезни, именуемой отчуждением. Философскую проблему дуализма тела и мозга можно осмыслить и в терминах конкуренции между новым и первичным мозгом. Короче говоря, многое в поведении современного человека и в его насущных проблемах удается объяснить, используя представление о постоянно расширяющемся разрыве между смещенным миром сознания и миром эволюционно возникших и наследственно обусловленных поведенческих структур. Время начинает работать против человека; это печальное обстоятельство является результатом эволюции культуры, но оно обусловлено архитектоникой человеческого мозга. (Можно возразить, что против первобытного человека время еще не работало, но, как сказал Хоккет, семена уже были посеяны.)
При обсуждении позиции критиковавших Уошо ученых я цитировал рассуждение Хьюза о том, что глубинные структуры языка – это способность заранее программировать последовательность движений, и указывал, что эта идея подчеркивает внутреннюю связь между развитием технологии и языка. Продолжим теперь ту же мысль, предположив, что не только технология и язык, но и вся сфера реальности, связанной с индивидуальностью человека и с осуществлением высших мыслительных функций, расширяется под давлением способности к перемещаемости. Если говорить о шимпанзе, то наиболее интересный вопрос состоит в том, насколько эта сфера новой реальности способна развиться у наших ближайших сородичей. До какой степени доведена эволюцией способность шимпанзе к овеществлению окружающего и в какой степени способность шимпанзе к перемещаемости повлекла за собой развитие представления о собственной индивидуальности? Хорошо установлено, что шимпанзе обладают некоторой степенью самосознания. Известна способность шимпанзе изготовлять орудия; теперь открыты и начинают изучаться их языковые потенции. Все это заставляет предположить, что от шимпанзе можно ожидать и дальнейших достижений, связанных со свойством перемещаемости. Хотя интереснейший вопрос, каковы временны́е границы этой способности у шимпанзе, еще остается открытым, попытки Футса исследовать некоторые поведенческие аспекты перемещаемости будут первым шагом для выяснения, сколь сильно могут продвинуться шимпанзе в этом направлении. Однако, учитывая широкие и далеко идущие последствия, которые может повлечь за собой способность к перемещаемости, надо надеяться, что это будет лишь самый первый этап большой работы.
12. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПЛАНЫ
Хотя ведущиеся в настоящее время эксперименты по амслену имеют мало общего с другими научными программами института, Леммон и Футс надеются в дальнейшем связать результаты этих экспериментов с исследованием социального развития. Область узкопрофессиональных интересов Леммона – родительское поведение, и он с нетерпением ожидает рождения детеныша у какой-либо владеющей амсленом мамаши (в надежде, что ей окажется Уошо), с тем чтобы начать сбор данных о возможном влиянии амслена на взаимоотношения матери и детеныша. Но гораздо важнее, разумеется, будет ли мать активно обучать своего детеныша жестам амслена.
Овладение шимпанзе амсленом делает возможным непосредственное изучение их познавательных способностей, которое раньше осуществлялось лишь косвенными методами. После того как Футсу удалось создать колонию шимпанзе, использующих амслен в общении друг с другом, Леммон загорелся мыслью выпустить эту группу на огороженную территорию площадью в 20 гектаров, где они жили бы вместе со стадом овец. Цель состоит в том, чтобы создать возможность коллективной охоты шимпанзе и понаблюдать за ней. Фактически Леммон хотел бы ненавязчиво натолкнуть колонию полусамостоятельных и владеющих языком шимпанзе на что-то вроде готовой примитивной экономической системы, чтобы затем по возможности воссоздать некоторые из этапов эволюции человека.
Я разговаривал с Леммоном об этих планах. Он описал мне некоторые предполагаемые направления развития исследований, например с использованием электронных устройств, которые требовали бы от шимпанзе демонстрации определенных жестов, а взамен открывали бы им доступ к пище или к каким-либо иным благам. По словам Леммона, это не более чем первые робкие наброски. Действительно, пока трудно судить, насколько реалистичны такие проекты. Мы привыкли к миру, в котором шимпанзе не пользуются языком, и поэтому нам трудно представить, как пойдут будущие научные исследования в мире, где шимпанзе языком владеют.
