Утром мы поехали на ранчо, где и проходила фотосессия. Там было пять человек, которые причесывали, и одевали маму, и наносили ей макияж. Хотя я бы скорее сказала, что они помогали ей растрепаться. Еще там был вороной жеребец, огромный и дикий, но с большими теплыми глазами. Мама забралась на него, и тут он совершенно потерял голову, начав прыгать и брыкаться, мама соскочила с него и сломала запястье. Лошадь исчезла в прерии. Я, несмотря на мамину травму, не переставая расспрашивала всех, что же будет с лошадью. Все говорили, что она вернется, но я не верила. Маме наложили гипс. Ричард в то время преподавал в Денвере и восемь часов проехал на машине, чтобы увидеться с нами. Он сказал, что мама никогда раньше ничего не ломала.
В конце концов мы втроем провели в гостинице три дня. Мы заказывали всякие странные вещи для развлечения, танцевали под известную тогда песенку Мадонны «Music». Ричард читал нам свои стихи, а мама прочитала небольшой рассказ, который, как оказалось, был началом ее книги. Мы играли в ванне в «Правду или расплату», и мама держала над головой гипс, прикрытый пластиковым пакетом. На небе были миллионы звезд.
– Те дни в Санта-Фе – это, наверное, самое лучшее… – Ричард улыбается, и его добрые карие глаза слегка загораются. – …странно, да, потому что она сломала руку и все такое, но иногда в беде люди проявляют свои лучшие качества.
– Кстати, я знаю, что он там был. Почему он чувствует себя виноватым? Я должна это знать, пожалуйста.
Ричард поднимает глаза к небу, переливающемуся приглушенными оттенками красного и оранжевого, солнце спряталось за зданиями, о его присутствии напоминает только эта игра цветов. Он сейчас ответит, я вижу по его лицу.
– Судя по тому, что рассказал мне Коул, он последовал за ними до ресторана и пил в баре напротив. Когда они вышли, твой отец подошел к ним на улице. Он кричал на Марион… Коул говорит, что пытался увести ее от бордюра, но она тоже была нетрезва и потеряла ориентацию…
Небо лишается последних остатков цвета и становится тускло-серым.
– Она повернулась, чтобы уйти от него и попала прямо под машину.
– От него? Он что, пытался ее ударить?
– Нет, ты же знаешь своего отца, он никогда бы этого не сделал. Я искренне убежден, что в этом не было ничьей вины.
Мне становится тяжело дышать. Ну почему никто не может дать мне ясное объяснение.
– Терпеть не могу эту фразу, когда ее говорят психологи, но мне нужно ощущение завершенности.
– Тогда тебе надо поговорить с Коулом или с отцом.
– Но он был пьян.
– Ну да, логично.
Из парка тянет легкий ветерок, и я пытаюсь вдохнуть поглубже, чтобы прочистить голову. Италия все больше кажется мне хорошей идеей.
Остаток пути до дома мы молчим. В холле он обнимает меня и уходит в гостевую спальню. Я прохожу мимо двери отцовского кабинета и слышу, как он разговаривает по телефону. Я решаю сегодня промолчать и выложить всю затею с Италией перед ним завтра. Все, чего мне хочется сейчас, – это есть поп-корн и смотреть ужастики, чем я весь вечер и занимаюсь. Прежде чем лечь спать, я смотрю через улицу на по-прежнему темное окно Оливера. Если бы я могла загадать желание, кроме возвращения мамы, я бы пожелала, чтобы Оливер стал моим парнем и не совершил той ошибки. Не могу сказать, что он такой уж красавчик, но для меня нет никого лучше. Вот в чем дело. Это мама увидела в Коуле? Красоту, которая была видна только ей?
Лежа в кровати, слышу условный стук в дверь. Тайл просовывает голову.
– Почему ты не спишь?
– Наверное, у меня тревожное расстройство.
Мне почему-то становится смешно.
– В любом случае, – говорит он, – я хотел сказать, что ты вместе с Томасом Эдисоном и Гомером Симпсоном – вроде как мой герой.
Он опять смотрит на меня этими взрослыми глазами. А потом отворачивается и уходит.
Глава 40
Забери меня отсюда
Мы собираемся за кухонным столом: папа со своим кофе и «Голливуд репортер», я с чаем и «Таймс» и Тайл с тостом и мятым листком с домашней работой по математике. Странно сейчас подумать, что пару вечеров назад я стояла на красной ковровой дорожке. Я лихорадочно ищу в газете статью о себе. Наконец обнаружив ее, я несколько разочарована. Это скорее упоминание. У меня на маленькой фотографии нездоровый цвет лица, и они в первом же предложении пишут об отце. С другой стороны, это же «Таймс». Я показываю газету Тайлу.
– Тебе надо ее заламинировать, – предлагает он. – Или вставить в рамку.
Отец выхватывает ее у меня и восхищенно восклицает:
– Это же моя Лунная Дорожка!
Заходит Ричард и прямиком направляется к кофеварке. Я решаю, что пора.
– Папа, думаю, лучше всего будет, если я на какое-то время поеду с Ричардом в Италию.
Тайл отрывается от тоста, Ричард увлеченно насыпает себе сахар. Папа с шумом опускает на стол свою газету.
– Мне это правда нужно, – добавляю я.
Папа смотрит на Ричарда, тот делает глоток кофе и улыбается.
– Она будет в хороших руках, – говорит он.
– А я? – интересуется Тайл.
– Ты поедешь в лагерь.
– И?
– И ты любишь лагерь.
– Любил, когда мне было семь.
Я строго смотрю на него, и он умолкает. Папа поворачивается ко мне и говорит:
– Ты можешь поехать при одном условии.
Я начинаю представлять себе, как в Италии гуляю по скалам над морем.
– При каком?
Мы все ждем, что же он ответит.
– Привези побольше фотографий.
Я выпрыгиваю из кресла и целую его в щеку.
– Можно в следующем году поеду я? – спрашивает Тайл.
– Посмотрим, Тайл.
Не могу поверить, как быстро все это происходит. Папа звонит в авиакомпанию и покупает мне на свои мили билет на рейс Ричарда. Я тащу Ричарда к себе в комнату, чтобы он помог мне выбрать одежду. Я настолько захвачена всем этим, что не сразу замечаю игру Оливера. Ричард рассказывает мне, где они живут, – это маленький городок в Тоскане. Там есть оливковые деревья, огромный сад, а их пожилая соседка делает лучшее оливковое масло в Европе. Я подхожу к окну. Он играет что-то новое. Очень красивое, но печальное.
Ричард подходит ко мне и замечает:
– Хм… Он неплохо играет.
Когда он уходит, я сажусь и слушаю. Какая-то часть меня все еще хочет, чтобы он вернулся. Я выгляжу жалко?
Мы с папой долго гуляем по окраинам парка. Хорошо вот так просто идти и разговаривать. Теперь, когда почти все тайны раскрыты, проще справиться со случившимся.
– Луна, не думаю, что ты поймешь, но я пытался защитить тебя. Безусловно, я не мог прятать это от тебя всю жизнь. Ты уже достаточно взрослая, чтобы все знать.
Солнце пробивается сквозь кроны деревьев, и я чувствую, что моя злость ослабевает. Может быть, потому, что он так легко отпустил меня за границу. Честно говоря, я куда больше злюсь на маму. Но какой смысл сердиться на человека, которого нет в живых?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
