Читаем без скачивания Изобретение велосипеда - Юрий Козлов

— Инга! — сказала Алла Степановна. — Разве мы такими были в их годы?

Инга Павловна: Я сюда прямо с дня рождения прибежала… Гектор! Не наливай больше! Пожалуйста, пожалуйста, я всё равно больше пить не буду!

Гектор: Инга Павловна! Вы же видите нас в последний раз… Хотите, я вспомню на прощание закон Гей-Люссака?

Нина Парфёнова: Иван Васильевич, куда вы?

Иван Васильевич: Я пойду за другой стол. Там одни девушки сидят… Кто так глупо рассаживал?

Гектор: Инга Павловна! Вы — Дориан Грей в женском обличье! Вы моложе и прекраснее всех десятиклассниц! Инга Павловна, сколько вам лет?

Алла Степановна: Боже мой, Садофьев, сколько пыла… Посмотрите на этого юного гусара! Сейчас он скажет что за углом ждёт машина…

Нина Парфёнова: Вы совсем забыли про бедную старую одноклассницу… Мне, наверное, придётся залезть в багажник этой машины…

За другими столами тоже велись оживлённые разговоры.

Все были увлечены. И только Тимофей Тимофеевич смотрел внимательно на лица пирующих и ждал, когда же начнут эти лица внушать ему опасения своей нетрезвостью, чтобы немедленно объявить танцы, прогнать всех в актовый зал, а оттуда — с богом! — любоваться на Алые паруса. (Знал Тимофей Тимофеевич, что в полночь проплывёт по Неве какая-то яхта, а все десятиклассники будут орать и приветствовать её.) Пусть ходят по городу до пяти утра.

Алла Степановна: Послушайте, десятиклассники! Почему вы до сих пор не предложили тост за вашу классную руководительницу Сусанну Андреевну?

Гектор (поднимая бокал шампанского): Предлагаю всем выпить за нашу дорогую Сусанну Андреевну!

Все радостно подхватывают, вылезают из-за столов, устремляются к Сусанне Андреевне с фужерами в руках. Сусанна Андреевна со всеми чокается, плачет. А почему? Почему она плачет в такой весёлый и светлый вечер? Никто Сусанну Андреевну не утешает, все отбегают от неё, словно волна отходит.

Лёша Казаков: За нашего директора! За Тимофея Тимофеевича!

Костя (встаёт): За всеми нами любимую Аллу Степановну Ходину!

Инга Павловна (шёпотом): А за меня? Ага, за меня боитесь выпить…

Алла Степановна: Тебя хотят похитить… Это гораздо почётнее.

Гектор: Скажите, Алла Степановна, как вы каждый год выносите эти выпускные вечера? Вам, наверное, очень грустно?

Алла Степановна: Нет… Это как ритуальный танец… У меня когда-то тоже был выпускной вечер…

Костя: Я люблю вас, Алла Степановна! И вас люблю, Инга Павловна!

Алла Степановна: Костик больше всех молчал, зато больше всех пил…

Лёша Казаков: И я вас тоже люблю… Ей-богу, Алла Степановна, я полюбил вас после пятёрки по истории…

Алла Степановна: Упаси бог! И потом… Не нравится мне твоя любовь… Отвечал-то ты на тройку…

Костя: За Леночку Нифонтову!

Гектор: Да! Как же мы про неё забыли?

Алла Степановна: Началось…

Костя: Вы ничего не знаете! За Леночку Нифонтову пили кавалергарды! Из-за неё стрелялись поэты!

Гектор: У неё было самое лёгкое дыхание! Она не шла, она летела…

Тимофей Тимофеевич посчитал момент подходящим и объявил, что все желающие приглашаются на танцы в актовый зал. Оттуда уже доносились громовые раскаты какой-то посредственной бит-группы. Все стали доедать и допивать с утроенной скоростью. Потом столы опустели. А наверху в актовом зале уже ревела музыка и вовсю топали вступающие в самостоятельность ноги.

Поднимаясь в актовый зал, Гектор думал об Алле Степановне, отце, которому зачем-то понадобился её адрес. Сегодня Алла Степановна была непроницаема, как сфинкс, и не видел Гектор смятения на её лице. «Прощайте, Алла Степановна… — думал Гектор. — Последний раз нынче с вами видимся!»

Первый танец Гектор танцевал с Ингой Павловной. Бит-группа играла плохо. Больше всех безобразничал пианист. Гектор забрался на сцену и сказал ему: «Иди потанцуй! Я малость поработаю…»

— А умеешь? — засомневался пианист.

— Как ты, сумею, — усмехнулся Гектор.

— Что играть будете? — спросил он у музыкантов.

Они повернули свои волосатые головы в его сторону.

— Ты откуда? — спросили они.

— Вольный стрелок… — Гектор небрежно кинул пиджак на спинку стула, словно всю жизнь промышлял игрой на пианино. — Давайте-ка битловское что-нибудь, — сказал Гектор. Эти вещи он знал. Выучил по нотам, которые брал у Юрки Тельманова.

Парни переглянулись и сказали, какую песню будут играть. Предупредили, чтобы Гектор не глушил солиста.

— Я буду играть тихо, как мышь, — ответил Гектор. Первый раз готовился познать он славу пианиста. Грянули гитары. Подобрав ритм, Гектор играл, как по английским нотам, взятым у Юрки Тельманова. Изящные фортепианные вариации кружевами ложились на волчий гитарный вой. Глаза Инги Павловны, стоящей у окна, поплыли на Гектора, но Гектор только улыбался, внутри у него всё звенело, он играл и играл, и парни подстраивались под него, и даже певец, сидящий за ударником, запел лучше. «Об-ла-ди! Об-ла-да!» — пел певец и стучал в барабан. Но игра на пианино, оказывается, отнимала гораздо больше сил, чем думал Гектор, и после третьей песни он спрыгнул со сцены, и вернулся изгнанный пианист, и музыка вновь зазвучала, но всем уже стало скучно. Танцевать надоело.

— Сегодня ты прекрасен… — Инна Леннер взяла Гектора под руку и отвела в сторону. — Если бы мы учились ещё год, тебе была бы обеспечена пятёрка на физике…

— Спасибо… — Гектор оглядывался, искал Ингу Павловну. Но не было её.

— Где же она? — спросил Гектор.

— Она ушла, — ответила Инна. — Все учителя ушли…

Они спустились вниз на школьный двор. Одиноко качалось на школьном дворе дерево. Дремал, прислонившись к нему, Костя Благовещенский.

— Вперёд! На Алые паруса! — крикнул Лёша Казаков, и десятый «Б» нестройно двинулся вперёд по улице, потом вышел на Невский и влился в толпу остальных ленинградских десятиклассников, идущих по направлению к Неве, где в двенадцать, а может, в час проплывёт яхта с алыми парусами, которую большинство из них не заметит, так как все на набережной не поместятся.

А вот и дом Гектора проплыл мимо. Стегнул по ушам из Юркиных окон Шопен, но надо идти вперёд, вперёд, на площадь Восстания, куда умчалась от Гектора на мотоцикле Дивина, которая недавно защитила диплом и уехала куда-то, но Гектору так и не позвонила. Ау, Алина!

Дальше, дальше по Невскому, где каждый дом, как стихотворение, выученное в детстве. Мелькают в толпе знакомые лица — с этим ты живёшь в одном дворе, с этим учился в старой школе до третьего класса, а с этой замечательной девушкой по имени Галя, кажется, ходил в детский сад. Что за праздник! Алые паруса! Изъять бы каким-нибудь образом мысли у этих идущих по Аничкову мосту юношей и девушек — такая радуга получится, так украсит она белую ночь! А сегодня проводы белых ночей одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года… И на будущий год другие десятиклассники пойдут так же весело, а сегодняшние будут смотреть на тех, других, из окон — кто понимающе, кто с улыбкой, а кто с горечью. Ибо чистота мечты не есть гарантия её осуществления.

Казанский собор. Суровые Кутузов и Барклай Толли смотрят на десятиклассников, а на плечах у героев-полководцев вереницами сидят голуби. А впереди светло торчит Адмиралтейская игла, и поворот к Зимнему, а там набережная, там газоны, на которых уже сидят, там переполненные скамейки, неужели оттуда будет видно, как проплывёт эта невиданная яхта?

Но Гектору не хотелось смотреть на яхту. Не хотелось петь под гитару, не хотелось слушать, как договариваются девочки встретиться у кого-то дома через три месяца и робко смотрят на мальчиков: «Придёте?» Ах девочки, ах, хранительницы классных традиций…

Гектору хотелось забраться на крышу Зимнего и оттуда посмотреть на Ленинград, а точнее на набережную, заполненную десятиклассниками, посмотреть и запомнить, потому что сам он — возгордившаяся частичка этой толпы, так доверчиво ожидающей яхты, поющей под гитары и уверяющей себя в вечной дружбе. «А завтра? Что будет завтра?» — думал Гектор. Но никто, конечно бы, не пустил в это ночное время Гектора Садофьева на крышу Зимнего дворца. И Гектор развалился лениво под деревом на жёстком газоне. А рядом лежал какой-то парень и посапывал. Гектор сорвал травинку и стал щекотать ему лицо. А когда парень проснулся, сказал Гектор: «Чего спишь? Вон, яхта идёт!» Сказал просто так, но действительно полетели вдруг вдоль набережной крики: «Яхта! Яхта!», и сопровождался путь следования яхты многоголосым криком, а Гектор в это время лежал на траве под деревом, смотрел на светлое небо, которое, начиная с завтрашнего дня, начнёт темнеть на минуту раньше, смотрел на розоватое облако, а крик тем временем зазвучал на высшей своей ноте — яхта поравнялась с Гектором, только разделяли их газон, толпа на набережной и гранитный парапет.