Я подумала, что он шутит.
— Когда прикажете принимать дела? — лихо откозыряла я.
— Завтра!
— Не могу, товарищ подполковник, — продолжала шутить я, — Завтра у меня свидание с молодым человеком.
— Это еще что за штучки! — загремел Корнилов, вставая. — Товарищ лейтенант, научитесь сдерживать себя, когда разговариваете со старшим офицером!.. Вы мне больше не нужны!
— Игорь Владимирович… — Я с трудом подбирала слова. — Извините… Я думала, что вы… Это предложение… Все так неожиданно… Я не могу поверить, что вы сказали… Что подумает… Седых?
— Отступаешь?!
— Нет! — Мне стало ясно: Корнилов не шутил. — Вы думаете, что я испугалась Седых?.. Товарищ подполковник, ну что вы!.. Я бы всю жизнь презирала себя, если бы простила ему! С сегодняшнего дня я буду только наступать! С меня достаточно «ахов» да «охов»… Увидите, он поймет, что был не прав.
— Ну-ну, что же ты замолчала? Продолжай!
Я стукнула каблуками туфель:
— Разрешите идти принимать дела?
Игорь Владимирович встал и подошел ко мне. Он был высокий, и я невольно приподняла голову, взглянув в его умные подобревшие глаза.
— Спасибо, Наташа, — крепко пожал он мне руку. — Я рад, что ты во всем разобралась сама. Ты доказала, что сможешь работать. Постарайся всегда, что бы ты ни делала, быть принципиальной и честной. Это необходимо любому человеку, тебе же необходимо вдвойне: ты — работник милиции!
— Я приложу все силы, чтобы оправдать ваше доверие, Игорь Владимирович, — ответила я, не отводя от него взгляда.
— Не моего, — поправил подполковник. — Ты служишь не мне, Наташа, а своему народу, поэтому дорожи его доверием. — Корнилов улыбнулся тепло, как в первый день нашего знакомства, и снова подал мне руку — Ну иди, принимай дела, товарищ старший следователь!
В коридоре меня окликнул лейтенант Седых. Я остановилась, поджидая его. Он подошел медленно, кивнул мне головой и виновато затоптался на месте.
— Здравствуйте, — сказала я.
— Добрый день, Наташа, — тихо, охрипшим голосом произнес он. — Извините, я с утра хочу поговорить с вами, да все никак не могу застать вас одну.
— Я вас слушаю.
— Может быть, выйдем на улицу?
— Если хотите…
Я шла за ним, чувствуя в сердце не то грусть, не то жалость к нему. Мне не хотелось сейчас говорить о том, что уже прошло. Я ни в чем не была виновна — просто выполнила свой долг и все. По-моему, каждый человек поступил бы так же, как и я.
Сделала же я вот что.
Как только Седых сказал подполковнику, что не был со мной в трамвае, и выставил свои «алиби», я, не медля ни одной минуту, повела «следствие» и вскоре смогла доказать виновность лейтенанта. Оказалось, что он подделал командировочное удостоверение. Вместо 12 сентября — день отъезда из города, в котором находился в командировке, — поставил 13 сентября. Поезд идет до Ташкента одни сутки. Значит, 13 сентября, вечером, когда преступники пытались ограбить девушку, Седых уже был дома, то есть в Ташкенте. По документам же значилось, что он в это время находился в дороге. Чтобы не вызвать подозрения, он затем, после беседы с Игорем Владимировичем, сходил на вокзал и достал использованный проездной билет, который «подтверждал» его «алиби».
«Интересно, что он теперь скажет мне?» — подумала я.
Мы вышли во двор отдела и присели на скамейку, которая стояла под двумя старыми яблонями. Время близилось к обеду. Солнце, застыв высоко над зданием отдела, казалось, выбелило крышу и дверь. Дул легкий осенний ветер.
— Я очень виноват перед вами, Наташа, — не сразу заговорил Седых. Он оторвал ветку от яблони и неторопливо срывал с нее листья. — Понимаете, так получилось… Нам вместе работать… Давайте, если можете, позабудем все… Честное слово…
— Что вы хотите? — прикинулась я непонимающей.
У него на лбу выступили крупные капли пота.
— Я… о том… нечестном поступке в… трамвае.
Мне бы надо, очевидно, прочесть ему «мораль»? Он был виноват не только передо мной — он оскорбил своим поступком всех работников милиции. Разумеется, это так не пройдет. Подполковник уже вызывал его к себе и беседовал с ним. На днях его поступок будет разбираться на суде офицерской чести.
— Я не сержусь на вас, Марк Григорьевич, — отказалась я от «морали», в глубине души презирая себя за это. — Я рада, что вы поняли все… и надеюсь, что больше мне не придется краснеть за вас.
— Наташа!.. На-аташа!!. Наталья Федоровна, спасибо! Большое спасибо!.. Я никогда не забуду вашей доброты!..
Седых бросил ветку, на которой уже не осталось ни одного листика, и схватил мои руки. Я быстро встала и, проговорив что-то унизительное для себя, почти побежала через двор к открытым дверям отдела.
У меня неожиданно страшно разболелась голова.
15 С Е Н Т Я Б Р Я
Ко мне в кабинет зашел оперуполномоченный ОУР города Курбанов. Он сказал, что меня к четырем часам ожидает у себя подполковник Розыков.
— Что-нибудь случилось? — насторожилась я.
— По-видимому, да, — улыбнулся Курбанов.
Подполковник Розыков встретил меня в вестибюле управления. Его внезапно вызвал к себе комиссар милиции, поэтому он не стал возвращаться со мной в кабинет; поздоровавшись прямо у лестницы, заговорил о деле.
…Сегодня ночью у Зеленого рынка работники уголовного розыска задержали группу преступников, пытавшихся ограбить в трамвае двух девушек. Предварительное следствие показало, что ни Лещинский, ни Алехин никакого отношения к этой группе не имели. Алехин в эту ночь был на дежурстве, а Лещинский еще находился в заключении. О Вострикове мнения оперативных работников расходились — одни утверждали, что он начал честную жизнь, другие, в том числе и оперуполномоченный Курбанов, уверяли, что был «правой рукой главаря шайки».
— У меня к тебе небольшая просьба, Наташа, — сказал в заключение подполковник. — Сходи с Курбановым в ДПЗ и посмотри грабителей: возможно среди них окажутся те, кто пытался ограбить девушку.
— Хорошо, товарищ подполковник, — ответила я.
Было задержано четыре человека. Они меня узнали, едва я зашла в камеру. Парень, который угрожал мне ножом, сказал что-то крупному низколобому мужчине. Взбычив косматую голову, преступник бесцеремонно оглядел меня с головы до ног.
— Мда-а, у осла — губа не дура, — усмехнулся низколобый.
— Брысь под лавку, сволочь!!
Я и Курбанов сделали вид, что ничего не слышали. Перекинувшись несколькими словами с арестованными, мы вышли из камеры.
Вечер.
Начинается дождь. Осторожно простукав крышу и стекла окон, он запрыгал по улице, взрывая на дороге пыль. Перемена погоды радует меня. В дождь всегда чувствуешь себя бодрее, приходят в голову удивительные мысли…
Я стою перед зеркалом в ночном халате и любуюсь собой. У меня продолговатое смуглое лицо, большие голубые глаза и прямой немного вздернутый нос. Я улыбаюсь краями губ и прищуриваю один глаз, считая, что это мне ужасно идет.
— Наталья Федоровна Бельская? — слышу я голос совести.
— Да, — отвечает мое отражение.
— Что вы чувствуете, когда думаете о Борисе?
— Не знаю
— Вы его любите?
— Я его ненавижу!
— Что вы сделаете, если он снова встретится на вашем пути?
— Задержу!
— Это опасно.
— Ну и что же?..
Значит, решено окончательно? Борис — мой враг! Встретившись с ним, я не струшу, как струсила три дня назад?
Все-таки, как чертовски хорошо, когда ты… живешь, когда знаешь, что у тебя есть друзья и товарищи, что ты, так же, как и они, любишь и мечтаешь, что мир, который окружает тебя, в котором ты учишься творить и побеждать, принадлежит тебе!..
…Дождь усиливается. Он заглушает гул города. За окном висит серый занавес, разорванный мутными пятнами уличных фонарей. Я стою у книжного шкафа, поглощенная стройными. мыслями, пришедшими ко мне впервые за эти бессонные ночи. Я думаю о новых днях, которые мне предстоит провести среди рискующих жизнью ради жизни наших людей; думаю о том времени, когда сумею, так же как и Зайко и Розыков, бороться с теми, кто однажды отняв у меня любовь, сделал Бориса моим врагом.
ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ
Передо мной лежит пожелтевшая от времени записная книжка. Я перелистываю ее страницы, исписанные мелким скупым почерком. Потом, закурив, долго сижу на балконе, глядя на площадь, по которой, словно муравьи, снуют люди. Мне хочется встать и пойти к ним. В сутолоке и шуме быстрее забывается горе.
Раннее утро. Солнце, поднявшись над зданием педагогического института, залило зелень, окружившую памятник Фрунзе, желтым слепящим светом. Троллейбусы и автобусы, переполненные горожанами, неторопливо плывут по улице. В воздухе висит тихий деловой гул, похожий на шум большого улья. Легкий ветер играет молодой листвой деревьев, разбросанных внизу около дома. Асфальт, только что политый водой, блестя, уходит в обе стороны широкой зеркальной лентой.
