— Связь сразу оборвалась, — упавшим голосом говорила она Аэлите. — С купола сообщили, что произошел провал. Вальтер предложил прорыть сверху колодец. Есть надежда проникнуть под рухнувший свод, спасти кого–нибудь.
— Но почему академик там?
— Всегда был впереди. Лично проверял. А всему виной я. Мечтала о подземном просторе с непомерным пролетом.
— Неверно есть так винить себя, фрейлейн, — вмешался Шульц. — Я приобрел теперь понятие, отчего произошло несчастье.
Казалось, космонавт отлично знает трассу. Но вес объяснялось просто. В кабине с ним сидел Толстовцев.
— Да, вина есть моя, — вздыхал Шульц.
— Спартак не отходил от академика, — добавила Тамара. — Лучше бы я…
— Не вы, фрейлейн, а я погубил их. Господь накажет меня. Я имел желание укрепить опасное сечение свода, чтобы избежать плавления льда из–за сдавливания.
На склоне громоздились глыбы, похожие на россыпь скал. Очевидно, удаленные из Малого Грота, они застряли здесь и не скатились к бухте.
Черным пятном на серебристом лунном снегу обозначился вход в грот.
Аэлита поежилась, представив, что творится там, в глубине.
— Это есть правильно, — повторил Шульц и, бичуя себя, продолжал: — Но это есть нехорошо сейчас. Я сам имел намерение проверить свою методу в экспериментальном гроте и приказал бурить лед сверху, чтобы заложить скважины для будущих каналов с холодильным раствором.
— И что же? — полуобернулась к нему Аэлита.
Шульц снова глубоко вздохнул:
— Прежде чем холодильный раствор попал туда, свод оказался ослабленным этими каналами. И как раз там, где есть опасное сечение. И произошло разрушение. По инженерной вине. Бог осудит меня, и я не имею прощения. — Шульц охватил голову обеими руками и стал раскачиваться из стороны в сторону.
— О каком прощении можно говорить? — вмешалась Тамара. — Я никогда не прощу себе фантасмагории с подземным небосводом. — И она вдруг заплакала, чего никак нельзя было от нее ожидать.
Вертолет спускался на снежную равнину. Тени кромки провала обрисовывали кратер. Будто здесь разорвалась крупная бомба или упал огромный метеорит.
Вертолет приземлился.
Аэлита с Тамарой и Шульцем сошли на лед. Покосившиеся буровые вышки, казалось, сейчас упадут. Около них толпились растерянные люди. Они не оправились еще от испуга, когда «сама земля» под ними пошла вниз и они вместе с вышками опустились на изрядную глубину.
Шульц хотел принять на себя руководство спасательными работами, зашагал было, припадая на больную ногу, согнувшийся, подавленный. Но Остап опередил его:
— А ну, клецки, галушки, вареники! Все ко мне! — скомандовал он.
Строители устремились за Остапом. Маленького инженера не было — он остался в кабинете пилота, намереваясь, очевидно, как–то использовать машину.
По замыслу Толстовцева, нож–ледорез нужно было «вонзить» в лед наклонно под углом в сорок пять градусов.
Нагретый электрическим током длинный ледорез, похожий на меч, вошел наклонно в лед, как раскаленный нож в масло. Потом, сохраняя тот же угол наклона, «рукоятку меча» перемещали по очерченному на снегу кругу. В центр же круга, по совету Толстовцева, заблаговременно ввернули нагретый штопор с кольцом.
За это кольцо, когда ледяной меч отделил конус от ледника, летающий кран, каким стал вертолет, вытащил первый конус.
В дальнейшем ледовым мечом вырезались уже пустотелые конуса. Космонавт, управляя вертолетом, извлекал их из колодца, который становился все глубже и глубже.
— А ну, племя вавилонское, разноязычное, навались, как на башню! Разом! — командовал Остап.
Последний конус не пришлось вырезать. На дне колодца чернела дыра в половину его диаметра.
Остап сам «подчистил» стенки колодца. Подвешенный на свисающей с вертолета веревочной лестнице, он, орудуя нагретым мечом, обрезал последнее кольцо по внешнему ободу, и оно провалилось. Снизу донесся грохот. Остап остался без опоры и повис на тросе.
Вертолет поднялся и вытащил его на поверхность ледника*
Толстовцев распорядился снова спустить с вертолета веревочную лестницу.
Два пассажира вцепились в перекладины один выше другого, и вертолет стал спускать их в колодец. Ледяные его стенки так опасно приблизились, что Танага стал отпихиваться от них ногами и как бы шел по вертикальной плоскости. Аэлита тоже старалась помочь ему.
Наконец стенки исчезли. Спуск продолжался в пустоту.
Еще через мгновение Танага ощутил ногами дно Малого Грота.
Он просигналил, и вертолет прекратил спуск.
Аэлита, нащупывая ногами ступеньки, тоже спустилась на ледяное дно грота.
Слабые лучики фонариков тонули во мгле.
Танага посмотрел на звезды, различимые в створе колодца, и определил направление к устью Малого Грота.
Она пошла следом за Танагой. Фонарики едва разрезали густую тьму, словно весь грот был залит черной жидкостью. Аэлита поправила перекинутую через плечо сумку. В руке у Танаги чемоданчик. Они первыми должны оказать помощь.
Стали попадаться льдины обвала.
Время от времени кричали в расчете, что люди лишь отрезаны обвалившимся сводом.
Но никто не отзывался на их призывы.
Наконец в лучах фонариков сверкнули свежие изломы льда. Обвал!
До слуха Аэлиты донесся глухой звук. Она остановила Танагу. Оба прислушались.
— Люди! Люди, — слышался сдавленный голос.
По веревочной лестнице с вертолета, готового в любую минуту поднять спасателей и пострадавших, с ловкостью обезьяны спустился, вернее, соскользнул, Остап.
Он бежал догонять доктора и Аэлиту.
— Люди! Люди! — слышалось и ему.
Он подбежал к Аэлите и Танаге.
— Я обалдел совсем. Взрывать хотел. Да гуманоид запретил. Велел растаскивать глыбы канатом. Вертолет их нормально вытянет.
Аэлита сразу все поняла.
Втроем они стали закреплять за выступ ближайшей ледяной глыбы петлю на конце ослабевшего троса, который по сигналу Остапа вытравили с вертолета.
Потом вертолет стал подниматься. Трос натянулся и, перегибаясь через край нижнего отверстия колодца, потянул за собой глыбу. Она отвалилась.
— Люди! Люди! — послышалось яснее.
— Это Спартак, его голос, — воскликнула Аэлита. — Жив! Жив!
Сзади слышался топот ног. Это спустились по канату Тамара и Алексей Николаевич.
Он сразу стал с удивительной точностью определять, что и в какой последовательности нужно оттаскивать.
Отодвинулась еще одна глыба, и глазам спасателей предстала необычайная картина. Во весь свой могучий рост, лишь чуть пригнув голову, упершись плечами в тяжелую льдину, стоял Спартак. Живой Антей могучей своей силой удерживал готовый рухнуть «подземный небосвод», не давал глыбе повернуться на ребро и придавить того, кто был под нею.
Остап крякнул, а Танага всплеснул руками.
Вместе они перенесли Николая Алексеевича в сторону. Аэлита склонилась, стараясь уловить его дыхание.
И только сейчас подледный Антей опустил свою ношу. Льдина тяжело упала на то место, где лежал прежде Анисимов.
Тамара восхищенно смотрела на Спартака, который стоял в том же положении, покачиваясь из стороны в сторону, потом рухнул вниз. Сколько часов простоял он так, сдерживая грозящую выйти из неустойчивого равновесия глыбу?
Тамара, став около него на колени, старалась привести его в чувство с помощью самых ласковых слов на грузинском языке.
Танага присоединился к Аэлите, склоненной над академиком.
— Дышит, — прошептала она. — Какое счастье, милый доктор, он дышит! — и она расплакалась.
— Извините, Аэри–тян, но русские люди — удивительные люди. Они способны выдерживать небывалые перенапряжения… Кроме того, как врач, я убеждаюсь, что срок жизни человека — сто пятьдесят лет, возраст же академика — средний для мужчины. Дополнительные доказательства едва ли потребуются.
ПРОБУЖДЕНИЕ
Сознание постепенно возвращалось к Николаю Алексеевичу Анисимову. Сначала он воспринял запах лекарств. Не открывая глаз, прислушался. Знакомый голос произнес немецкую фразу. Ах, это милый Шульц. Его койка — на расстоянии вытянутой руки. А кто это говорит по–японски? Танага! Доктор Танага, их лечащий врач, и Аэлита! Ну конечно! Это любимый ее голос!
Анисимов крепче зажмурился. Не хотелось открывать глаза, просыпаться. Значит, все привиделось ему — и Ассамблея ООН, и строительная армада, идущая среди айсбергов, и начатые в Антарктиде работы! Все это игра больного воображения, которым он пытался лечить себя в этой окаянной особой палате немецкого госпиталя. Сейчас послышится каркающий голос профессора Шварценберга, но уже не прозвучит веселый голос бедняги Саломака. А может быть, он еще не умер и смерть его тоже плод больного воображения? Аэлита прилетела к нему, чтобы выходить, поставить на ноги. Чем отплатить за эту дочернюю заботу?
