Ярый скривил физиономию то ли в усмешке, то ли в гримасе боли или ненависти.
– Раз так вышло, что же, спрашивай, игумен. На что смогу, на то отвечу. Но особенно на откровенность не рассчитывай. Мне еще предстоят серьезные разговоры. Палачей у Ивана много!
– Как ты смеешь называть так государя!
– Государя? Нет, монах! Это мы служим истинному государю, которого иноверцы лишили престола.
– О ком ты, Ярый?
– Знамо о ком. О Юрии Васильевиче, мать которого, благочестивая Соломония, была насильно заточена в монастырь. Там он и родился, а народ дал ему имя Кудеяр.
– Вот ты о ком, заблудшая овца! И кто ж тебе такую глупость в голову вбил?
Ярый демонстративно отвернулся и пробурчал:
– Не твоего ума дело.
– Придется просветить тебя, а то так и помрешь, не ведая правды.
– Оно мне нужно?
– Правда, Ярый, нужна всем, даже таким пропащим, как ты. Запомни, несчастный, у Соломонии Сабуровой никогда не было детей. Так что Кудеяр не наследник престола, а такой же разбойник, как и ты.
– Я это уже слышал. Скажу тебе, монах, забивай головы своей братии, а меня переубеждать не надо. Для меня законный царь – Кудеяр.
– Да что ты его слушаешь, отче? – воскликнул Малюта, подошедший к ним. – Он тебе и не такого наговорит, лиходей. Посмотрим, как этот пес на дыбе взвоет. В пыточной избе он все признает, во всем раскается, сам же и смерти просить будет.
– Раскаяние, Малюта, под пыткой не приходит.
– А мне все одно. Я получил приказ царя, вот и исполняю его. Обоз готов, отче. Часть моего отряда проведет тебя до Москвы.
– Ты с нами не едешь?
– Нет, – ответил Скуратов. – Мне еще надо побывать кое-где. Глядишь, зацеплю рыбешку покрупнее этого Ярого.
– Думаешь, неизвестный боярин пришлет своего человека для расчета с шайкой?
– Не уверен, а там кто его знает. Проверить не мешает.
– Это верно.
– Гнутого я с собой заберу, Ярый с тобой в обозе поедет.
Филипп кивнул.
– Хорошо.
Скуратов отдал команду:
– Корза, трогай!
К вечеру обоз прибыл в столицу. Игумену передали, что царь хотел бы встретиться с ним немедля. Филипп пришел во дворец.
Иван Васильевич с радостью встретил друга детства.
– Филипп! Рад видеть тебя.
– Здравствуй, государь. Ты мог бы и не увидеть меня.
– Ты насчет шайки, поджидавшей обоз в Задольских лесах? Так все же разрешилось!
– Теперь поздно об этом вспоминать. Только скажи, откуда ты знал, что меня хотят убить?
– Ты, Филипп, присаживайся, в ногах правды нет.
Игумен устроился на скамье.
Царь сел в кресло и спросил:
– Проголодался с дороги?
– Есть немного.
– Ничего, после разговора поужинаем.
– На трапезу меня братия ждать будет. Но ты так и не ответил на мой вопрос.
– Точных известий о нападении на твой обоз у меня не было. Лишь предчувствие, что нечто подобное вполне может произойти.
– У меня на Москве нет врагов.
– Ты знаешь, для чего я вызвал тебя?
– Со слов гонца, государь.
– Ну вот! А у кандидата на митрополичью кафедру не может не быть врагов.
– Так я еще не согласился стать митрополитом.
– Боярам, которые выступают против перемен, проводимых мной, до этого никакого дела нет. Но давай о главном. Мне нужен во главе церкви человек сильный, честный, уважаемый духовенством. Ты как раз таков. Поэтому я остановил свой выбор на тебе.
– До того предложив кафедру архиепископу Казанскому Герману?
– Да. В этом есть свой смысл.
– Интересно. Но мое выдвижение на столь высокую должность противоречит обычаям церкви.
– Знаю. Раньше в митрополиты могли быть избраны лишь архиепископы, другие высшие чины духовенства, в крайнем случае игумены московских обителей. Я не хочу ломать обычаев, но у меня есть право предложить на митрополичью кафедру своего человека. Я им пользуюсь. Надеюсь, ты не откажешься принять мое предложение. Положение в стране непростое, требующее принятия жестких, а подчас и жестоких решений. Поддержка главы церкви сейчас просто неоценима.
Филипп подумал и проговорил:
– Ты знаешь, государь, я, как и Дмитрий Ургин, всегда поддерживал тебя, защищал в детстве, готов и теперь. Но ответь, почему ты разделил государство на две части?
– Ты о земщине и опричнине?
– А разве было какое-то другое разделение?
– Отвечу, но тогда придется отложить трапезу на ночь.
– Ничего. Нам не привыкать.
– Что ж, постараюсь объяснить тебе, почему я пошел на подобные меры.
Царь поднялся, начал ходить по палате и излагать Филиппу причины, побудившие его ввести в России опричнину. Речь Ивана Васильевича затянулась более чем на два часа. Он старался в мельчайших подробностях довести до собеседника суть дела.
Филипп внимательно слушал его.
Государь закончил речь, опустился в кресло, взглянул на Филиппа.
– А теперь ответь, прав я или нет?
Филипп вздохнул.
– Так сразу и не скажешь. Скорее прав. Но так ли неизбежны были казни, ссылка ростовских и ярославских князей в Казань? Да, я знаю, что многих ты вернул, но изначально подверг-таки опале.
– А разве изменники не заслужили смерти? Мои действия не были вынужденными, ответными на происки заговорщиков? Ладно, допустим, я простил бы и Горбатого-Шуйского, и Петра Ховрина, и Горенского-Оболенского, Шевырева. И что? Они раскаялись бы? Прекратили бы свою подрывную деятельность? Нет, потому как перемены ограничивают их самовластие, а они привыкли править в уделах так, как захотят, бесчинствовать не хуже разбойников. Возможно, кто-то бежал бы в Литву, как Юрий Оболенский, а до него и князь Андрей Курбский. Они обливали бы свою родину грязью, более того, возглавляли бы отряды, действующие против своих же войск. С этим мы справились бы, но внутри страны осталась бы угроза нового заговора. Ты считаешь, что Иван стал жадным до крови, возомнил себя чуть ли не Богом, бросает на плаху любого, кто против него слово скажет?
– Я так не считаю.
– Надеюсь. Но поверь мне, старый друг, не введи я опричнину, не казни изменников, не прими особых мер по установлению нового порядка, те же самые бояре в стремлении вернуть утерянное разорвали бы Русь на мелкие княжества. В итоге, Филипп, внешние враги тут же захватили бы эти уделы, разорили бы Русь, как уже бывало. Могу ли я допустить такое? Да мне за бездействие первому голову следовало рубить. Не так легко, как может показаться, дались мне решения казнить изменников. Я до сих пор думаю, почему они стали предавать державу. Коли не нравилось что, так собрались бы да и высказали свое недовольство. Напрямую, открыто. Мы вместе нашли бы общее решение. Так нет, им с новой Русью не по пути, подавай старые порядки да золото, которым их манит к себе король польский.
Филипп сказал:
– Слава Богу, ты не придал казням всеобщего характера. Но делить государство все же не след. Русь всегда была сильна единством.
– Так она и теперь едина.
– Тяжело тебе, Иван!
– Да, Филипп, но такова уж участь монарха.
– Я согласен возглавить Русскую православную церковь, коли на то будет воля собора.
– При этом ты должен потребовать отмены опричнины! – неожиданно сказал царь.
Филипп удивленно взглянул на него.
– Что-то я не понимаю, государь. Уж коли принимать сан, то быть с тобой до конца.
– Верно, Филипп. Но я вижу твое отношение к опричнине. Его можно объяснить. Дабы понять цели нововведений, надобно разобраться в обстановке. У тебя не было времени на это. Чтобы высшее духовенство, а главное – бояре пошли против обычаев, ты должен показать, что не во всем согласен со мной. К тому же духовенство сейчас раздражено удалением Германа. Оно ждет, что я поступлю с тобой так же, и не преминет возвести на кафедру человека, который, с одной стороны, близок ко мне, а с другой – не разделяет мои взгляды на опричнину. Впрочем, это больше касается бояр, а не духовенства. Представители церкви не чинят заговоров и не потакают изменникам. Зато бояре стремятся повернуть историю вспять, только и мечтают, чтобы между царем и церковью возникли серьезные противоречия. Потому как в результате этого смена высшей государственной власти станет не таким уж и невозможным делом.
– Кажется, я начинаю понимать тебя, государь, – проговорил Филипп.
– Ну вот и хорошо, мой старый друг. К князю Ургину заедешь?
– Конечно. – Игумен улыбнулся. – Нам есть о чем поговорить, что вспомнить.
– Я бы тоже побыл с вами, да это сейчас нежелательно. Вот решим вопрос с кафедрой, тогда и соберемся вместе, если, конечно, неугомонные бояре не подбросят нам еще каких подлостей. Этого от них ждать можно в любой момент. Значит, решили, Филипп? Я предлагаю возвести тебя в сан. Ты выступаешь против опричнины или за ее смягчение, сообразно собственному мнению. Я какое-то время думаю, а потом соглашаюсь с возведением тебя на митрополичью кафедру. Дальше дела, Филипп! Их в стране много.
– Ты говорил, что я должен поступить так, как того требуют интересы государства, сообразно собственному мнению. Я сделаю так, как подскажут мне сердце и совесть.
