«Порутчик Кожин взбесился не яко человек, но яко бестия…»
Загоняя по дороге лошадей, Кожин примчался в Петербург. Хотел обо всем доложить царю, добиться изменения планов экспедиции. Еще с дороги писал он царю и генерал-адмиралу Апраксину:
«Выступить в поход — значит погубить отряд, так как время упоздано, в степях сильные жары и нет кормов конских; к тому же Хивинцы и Бухарцы примут Русских враждебно».
Но до царя Кожин не добрался. За отлучку от должности и самовольный въезд без надобности в столицу был он задержан.
Судили его военной коллегией, и только много позже, когда ход событий подтвердил, что прав был поручик Кожин, выпустили его.
Глава четвертая
Недоброе начало. — Пески, безводье. — Стычки у Айбугира. — Знамение небес. — Хан Ширгазы принимает в подарок изделие славного мастера Жанто, но прочими подарками недоволен. — Безрассудный поступок князя Черкасского. — «Ты, собака, изменивший исламу…» — Гибель экспедиции
…А сколько с ним было людей, и что там делалось, и как он сам пропал и людей потерял, тому находится после сея дневныя записки в приложениях обстоятельное известие.
И. Ефремов, «На краю Ойкумены»
В Гурьев стягивались полки, прибывали обозы. Туда же отплыл из Астрахани князь Бекович.
Княгиня Марфа Борисовна с детьми провожала его Волгой до моря; за флотилией шел под парусом рыбачий баркас, чтобы отвезти княгиню обратно.
Погода портилась, низовой ветер гнал встречь течению сильную волну. Князь, попрощавшись с женой и детьми, долго смотрел, как убегал, уменьшаясь, белый треугольник паруса.
Клубились тучи над Волгой, выл в снастях порывистый ветер. Тяжелые предчувствия охватили князя.
А вскоре в Гурьев пришла недобрая весть: княгиня с дочками погибли в разбушевавшейся Волге; удалось спасти только мальчика…
На людях князь свое горе не выказывал. Но оторопь взяла б того, кто подглядел бы невзначай, как сидит он один в своей палатке и смотрит, смотрит в одну точку обреченным взглядом…
Гарнизоны Тюб-Караганской и Красноводской крепостей требовали подкреплений. Из-за нехватки воды, от жары и дурной пищи там пошли многие болезни, и к маю в крепостях осталась в живых лишь половина людей. Похоже было, что сбываются предсказания поручика Кожина…
А людей и здесь, в Гурьеве, не хватало. Князь послал к калмыцкому Аюк-хану, требуя у него людей для своего отряда. Хитрый Аюк-хан не отказал, но прислал всего десяток людей с проводником Манглы-Кашкаем. А сам тайно послал гонца в Хиву, к хану Ширгазы, с доносом о составе экспедиции. Знал Аюк-хан, что ласкового жеребенка поят молоком две кобылицы…
В конце мая 1717 года Бекович выступил из Гурьева и по новой дороге, знакомой Манглы-Кашкаю, двинулся на восток, к Хиве. Несмотря на пополнение, отряд насчитывал всего 2200 человек.
Дорога вначале оказалась хорошей, вода и конский корм были в изобилии. Делая километров по пятнадцати в сутки, за неделю караван дошел солончаками до реки Эмбы. Двое суток отдыхали, ладили плоты, переправлялись.
За Эмбой начались пески. Урочищем Богату вышли на караванную тропу, по ней добрались со многими муками до берегов голубого, не похожего на Каспий, Аральского моря.
Долго тянулись берегом. Во время одной из стоянок, у колодца Чильдан, ночью исчезли люди Аюк-хана. Одни ушли назад, домой, а иные, с вожаком Манглы-Кашкаем, — вперед, к Хиве, с доносом к Ширгазы-хану.
Снова во главе каравана стал Ходжа Нефес. Люди изнывали от жары, от безводья. Пески, пески — конца не видно. Не всегда удавалось в один переход пройти от колодца к колодцу. Медленно двигался отряд навстречу гибели…
Федору Матвееву поход давался трудно. Телом он был крепок, жару переносил лучше иных, но его донимали мрачные предчувствия. Никому не рассказывал Федор о своей последней беседе с Кожиным, но горькие слова поручика не шли из головы…
Внешне он держался хорошо. Подбадривал усталых, на привалах особым чутьем находил места, где удавалось, вырыв неглубокий колодец, добыть солоноватую воду.
Из-за воды получилось новое столкновение с немцем Вегнером.
После тяжелого безводного перехода отряд добрался как-то до обильного колодца. Матвеев был дежурным по стоянке и следил, чтобы в толпе обезумевших от жажды людей был хоть какой порядок. В первую очередь надо было напоить пехотинцев, больше других истомленных переходом.
Расталкивая лошадиной грудью толпу, Вегнер подъехал к колодцу и соскочил на землю.
— Эй, зольдат! — крикнул он пожилому пехотинцу. — Давай сюда вода! Ливай на моя лошадь, ему жарко!
Солдат с кожаным ведром, только что вытянутым из колодца на волосяном туркменском аркане, сделал было шаг к Вегнеру.
— Назад, Веденеев! — закричал Федор. — Велено тебе свою артель поить — сполняй без ослушания!
— Я полагал, поручик, благородный официр должен вода иметь раньше грязный зольдат, — с раздражением сказал Вегнер.
— Пока пеших не напоят, конным всех званий ждать! — отрезал Федор. — Извольте идти к своему регименту.
— Ви не моя командир! — заносчиво воскликнул немец. — Ви много себя взял!
Оскальзаясь по раскисшей от пролитой воды глине, Федор шагнул к Вегнеру. Увидев его перекошенное от злости лицо, немец вскочил на лошадь, поспешно отъехал.
Вечером Федора вызвали к князю: немец нажаловался, что-де поручик Матвеев его, Вегнера, грозился убить до смерти.
